статьи
  Статьи :: Продуктивная политология
  
  Политическая мифология сословных групп
05.02.1999


Достаточно удобным для понимания мифологии социальных слоев является их функциональное членение по схеме кастового сообщества  

Политическая мифология


сословных групп


Известный французский социолог Серж Московичи пишет: “Рациональное мышление и практика замыкаются на управление вещами и богатствами. Они изобретают все более многочисленные эффективные и автоматизированные оружия и инструменты. Руководство людьми, в том числе политическая власть, наоборот, отторгают это мышление и эту практику. В этой сфере общество создает только верования и влиятельные идеи. <...> Они служат для того, чтобы обезличить людей и мобилизовать их. Для этой цели их отливают в определенную форму догматической религии, заготовленную заранее”.


От качества политической элиты зависит, будет ли управление людьми осуществляться за счет мифов, внедренных инструментами консциентального (смыслового) оружия, или на основе национальных архетипов и национальной мифологии. Первый случай создает условия для разложения государственности, второй – восстанавливает историческую преемственность и обеспечивает стабильность существования государства.


Политическая элита России сегодня, не осознавая того, находится на грани вымирания, ибо в ней нет понимания того, как можно и нужно управлять людьми. Она не умеет ни порождать более или менее долгоживущие мифы, ни следить за мифами, порожденными из других источников – зачастую враждебных стране и самому правящему слою. Это явный признак скорой смены элиты и замещения нынешних “верхов” людьми, которые не боятся радикальных мер в области восстановления национального мировоззрения и подавления нигилистических мифологий и ориентированы на прорыв в области национальной мифологии, требующий введения в общественный обиход огромного пласта соответствующих тем и образов.


Элита и политический лидер – две конкурирующих и взаимодополняющих друг друга сущности, которые могут сотрудничать или противостоять друг другу, призывая себе в поддержку массы или общественное мнение. Различие между этими сущностями состоит в том, что вождь в истории нации скорее вероятен, чем неизбежен, а элита – неотъемлемый признак нации.


Макс Вебер отмечал: “Уже на раннем этапе истории религий перед нами предстает имеющее большое значение неравенство в религиозной квалификации людей, в дальнейшем получившее свое наиболее резкое выражение в кальвинистском учении о предопределении с ее “партикуляризмом благодати”. Наиболее высоко ценимые блага, даруемые спасением,— экстатические и визионерские способности шаманов, колдунов, аскетов и разного рода боговдохновенных людей — были доступны не всем, обладание ими обусловливалось “харизмой”, которую, правда, можно пробудить у некоторых, но не у всех. Из этого во всякой интенсивной религиозности возникла тенденция к своего рода сословному членению в соответствии с различием в харизматической квалификации. “Героическая” или “виртуозная” религиозность противостояла “массовой” религиозности…”. “Представители обеспеченных слоев, обладающих почестями и властью, обычно создают свою сословную легенду на основе якобы особого присущего им качества, большей частью по крови: действительное или мнимое бытие этих слоев является тем, что питает их чувство собственного достоинства. Напротив, слои, социально угнетенные, отрицательно (или во всяком случае не положительно) оцениваемые по своему месту в обществе, основывают свое достоинство прежде всего на вере в предназначенную им особую “миссию”: их долг, или их (функциональное) свершение, гарантирует или конституирует для них их значимость, которая тем самым становится поставленной им Богом “задачей””.


Известный религиовед и политолог Вячеслав Полосин указывает тот же момент: “Когда не профессиональный жрец-богослов, а обычный человек отмечает религиозный праздник, то он радуется не теологическим особенностям этого события, которые он может и не знать (а большинство их и не знает), а архетипу знакомой ему по жизни ситуации: благого рождения, благословенной смерти, избавлению от опасностей дорогих ему людей и т.п. — т.е. обобщенной типичной ситуации, но обязательно со счастливым концом, дающим и ему лично надежду на обретение относительного комфорта, а затем и полной стабильности бытия”.


На основании этих умозаключений мы приходим к тому, что мифология привилегированных слоев общества серьезным образом отличается от мифологии управляемых слоев. Наблюдаемое в современной России смешение двух мифологий – тяжкая ноша для общества и признак глубокого кризиса.


Достаточно удобным для понимания мифологии этих слоев является их функциональное членение по схеме кастового сообщества (точнее – системы варн) древней Индии: брахманы (духовная каста), кшатрии (каста воинов), вайшья (каста производителей и торговцев) и шудра (неприкасаемые, чернь).


В идеальной схеме некоей социальной утопии такое членение возможно, но в реальности современного общества нельзя не видеть и более сложного подразделения на социально-профессиональные группы, в которых важную роль играет род занятий, возраст, место жительства (тип населенного пункта) и др. факторы. Вместе с тем, можно мысленно представить себе объединение социально-профессиональных групп в близкие по мировоззрению сословные блоки, которые как бы воссоздают сословно-корпоративную структуру в новом виде.


Остановимся, прежде всего, на трансформации высшей “касты”.


Религиозный виртуоз в древнем сообществе прибегал к разного рода умерщвлениям плоти, обрекая себя на страдания, и демонстрировал такие состояния, которые считались признаком причастности к потустороннему миру и к обладанию сверхчеловеческими, магическими качествами.


Вебер пишет: “…мистическое, оргиастическое, экстатическое переживание является специфически необыденным, уводящим от повседневности и от всякой рациональной целенаправленной деятельности, и именно поэтому мыслится “священным”. В силу этого в ориентированных таким образом религиях жизненное поведение “мирян” отделяла глубокая пропасть от уклада сообщества виртуозов. Господство сословия религиозных виртуозов внутри общины легко переходило в магическую антрополатрию: виртуозу поклонялись как святому, его благословение, его магические силы покупались в качестве средства преуспевания в мирских делах и гарантии религиозной благодати. Мирянин был для буддийского и джайнистского бхикшу в конечном итоге источником дохода (примерно так, как крестьянин для землевладельца), позволявшим им, не занимаясь мирским трудом, который всегда препятствует делу спасения, жить только для высших помыслов. Жизненный уклад мирян мог тем не менее обрести известную этическую регламентацию. Виртуоз религии был по своей природе пастырем душ: духовником и directeur de la l’ame мирян, следовательно, часто обладал очень большим влиянием. Однако на мирян, “не обладавших религиозным слухом”, он либо не воздействовал вообще, либо только в сфере церемониальных, ритуальных и конвенциональных моментов его (виртуоза) религиозного жизненного уклада. Ведь деятельность в миру всегда оставалась в принципе не имеющей значения и вела по сравнению со стремлением к религиозной цели в противоположном направлении. Харизма чистого “мистика” служила только ему, а не другим, подобно харизме мага”.


Вместе с тем, более “продвинутым” случаем, отражающим более глубокое влияние на общество религиозной мифологии, является служение религиозного виртуоза “в миру”: “Где религиозный виртуоз живет в миру в качестве “орудия” Бога и при этом лишен всех магических средств спасения, где ему предъявляется требование “доказать” этическим качеством своего поведения в миру, и только им, свою избранность перед лицом Бога (а это по существу означало самому себе) там, как бы с религиозной точки зрения мир ни отвергался в качестве тварного и сосуда греха, психологически он становился ареной угодной Богу деятельности в рамках “мирского призвания”. Такая мирская аскеза, правда, отвергала мир в том смысле, что она презирала красоту и величие, дурман и грезы, мирскую власть и мирской героизм, поскольку они противостояли царству божьему. Однако именно поэтому аскеза не уходила из мира, как того требовало созерцание, но стремилась этически рационализировать мир в соответствии со словом божьим и поэтому оставалась в специфически более глубоком смысле обращенной к миру, чем наивное “приятие мира” людьми античности или мирянами-католиками. Милость божья и избранность религиозно квалифицированного человека подтверждались именно в повседневности. Правда, не в повседневности как таковой, а в методически рационализированной повседневной дельности и служении Богу. Рационально понятая до призвания повседневная деятельность стала подтверждением избранности к спасению”.


Иными словами, мистик мог, поступившись частью своей святости, обратиться к миру и превратиться в подвижника. В этом случае возникала потребность и возможность объединения религиозных виртуозов в аскетические секты. При этом приходилось отказываться от средства магического или сакраментального характера. “Ибо и они связаны с отношением к деятельности в миру как к чему-то в лучшем смысле лишь относительно значимому и связывают спасение с не повседневно-рациональными действиями. Полностью достигнуто было то и другое — расколдование мира и перемещение пути к спасению из созерцательного “бегства от мира” в активное аскетическое его “преобразование” — только (если отвлечься от нескольких рационалистических сект, имеющихся повсюду), в больших церквах и сектах аскетического протестантизма”.


Таким образом, религиозная мифология приближалась к политической, поскольку в конечном счете создавала условия для рационализации духовной жизни и сближения ее с хозяйственными задачами и задачами управления обществом. Закладывались основы иерократии, отделявшей себя от созерцательных, оргиастических и экстатических сект и обособленных религиозных виртуозов. Здесь уже нельзя говорить о единой кастовой корпорации, поскольку иерократия всегда борется за признание организованными ею учреждениями дарованной свыше благодати и монополии на нее.


Третьей частью реструктурированного высшего сословия становятся интеллектуалы, берущие на себя создание рациональной концепции спасения от нужды, болезней, страданий и смерти и образа мира, в котором спасение возможно. “Ибо от этого образа мира и отношения к нему зависело, что означало и могло означать спасение по своему смыслу и психологическому качеству. Интересы (материальные и духовные), а не идеи господствуют непосредственно над деятельностью людей; но “образы мира”, создаваемые “идеями”, очень часто служили стрелками, указывающими путь, по которому действия были движимы динамикой интересов”.


Возникает феномен религиозного рационализма, который все больше вытесняет деятельность иерократии в сферу иррационального, захватывая в то же время и проблему иррациональных элементов в рациональной действительности. Иерократия, приобретая профессиональные навыки и знания, становится замкнутым сословием, оппозиционным индивидуализму религиозных виртуозов и интеллектуалов. “Поиски спасения индивидом или свободным сообществом посредством созерцания, оргиастических или аскетических средств казались этой иерократии в высшей степени подозрительными,— она стремилась их регламентировать и, конечно, контролировать”.


Аналогичным образом произошел раскол и в военной касте, образовавшей сословия собственно военное и управленческое.


“Религиозные обязанности сводились для чиновничества просто к должностным или социальным обязанностям государственных подданных или представителей того или иного сословия: ритуал соответствовал правилам, поэтому там, где религиозность определялась чиновничеством, она принимала ритуалистический характер.


Интересы рыцарского воинства также носили обычно чисто посюсторонний характер и были далеки от какой бы то ни было “мистики”. Как правило, оно не испытывало, как героические воины вообще, потребности в рационалистическом осмыслении действительности и не обладало способностью к этому. В представлении воинов над богами и демонами, мыслимыми как полные страстей, доблестные герои, от которых можно ждать помощи или вражды, славы и добычи или смерти, стоит иррациональная “судьба”, иногда неопределенно детерминированный “рок” (Мойры у Гомера)”.


Причем мифология рыцарского сословия во многом противостояла мифологии иерократии (жреческой корпорации) - до такой степени, что порой возникали обособленные религиозные системы. Скажем, в зороастризме Спаситель мира выступает как верховный Воин — победитель всемирного зла, а в иудаизме формируется учение о Мессии, становящегося главой жречества — раввината. В Шумере царствующие первосвященники-энси на вершине социальной пирамиды были замещены воеводами-лугалями, когда этого потребовали задачи защиты от внешних врагов. В древнем Египте цари-первосвященники со временем превратились в воевод-императоров.


Тем не менее, в современных условиях, в силу ослабления власти Церкви, мощи воинских ритуалов и близости воинского аскетизма религиозному, конфликт во многом нивелируется, становится возможен симбиоз. Одновременно и управленческая элита находит с жречеством куда больше общего, ибо их интересы сходятся в области организации ритуала, который является гарантией верности подданных (или национального единства) и повседневного благочестия верующих.


Третье сословие (или третья каста), бюргеры, как отмечает Вебер, – самый многозначный по религиозным возможностям слой, и котором, однако, более всего сохранялась возможность. возникновения этически рациональной регламентации жизни. Конкурентные преимущества получали в этом сословии те, что предпочитал деятельность созерцательности, готов был находить в деятельности, угодной Богу, свой долг.


“Обращающееся к знати и крестьянству пророчество Заратустры, обращающееся к воинам пророчество ислама, так же как пророчество и проповедь в иудаизме и раннем христианстве, обладали таким активным характером в отличие от буддийского, даосского, неопифагорейского, гностического, суфийского учений. Однако специфические рациональные выводы миссионерского пророчества были сделаны именно в среде бюргерства”.


К третьему сословию в современном обществе придется отнести существенную часть тех, кого обычно называют “средним классом” - служащих и квалифицированных рабочих. Напротив, часть третьего сословия, превратившаяся в высший слой менеджеров, переходит в сословие управленцев, а крестьяне-производители, чья деятельность не поставлена на промышленную основу, становятся люмпенами, маргиналами и переходят в четвертое сословие.


В этом, четвертом сословии более всего распространена вера в магию, колдовство и духов. Поэтому для контроля над этой средой от прочих сословий (а прежде всего, от политической элиты) требуются специальные магические технологии, порождающие сильные и запоминающиеся эмоции: создание образов вождей и пророков или же использование психотропных средств (ритуальных, информационных, алкогольных, наркотических).


Таким образом, в современном обществе можно выделить четыре социально-профессиональные сословия, объединенные не только в силу условий жизни, но и в силу определенных умонастроений (как будет показано ниже):


(I) религиозные виртуозы (святые, подвижники, старцы, верхушка иерократии) и интеллектуальная элита;


(II) иерократия, управленцы и военные;


(III) предприниматели (бюргеры), инженерные кадры, квалифицированные служащие и рабочие;


(IV) низкоквалифицированные промышленные и сельские рабочие, обслуживающий персонал.


В силу изменения социальной структуры российского общества в течение последний десятилетий, к последней категории относится большая часть безработных, пенсионеров и колхозников.


Для анализа отношений конкуренции между элитными группами и отношений лидер-ведомый между элитными группами и социальными группами, используем предложенную нами схему и социологические данные, отражающие политические предпочтения различных социально-демографических групп (Рисунок 1). Из приведенного рисунка видно, каковы мировоззренческие ориентации тех или иных групп и какие сословные “клубки” они образуют.


Теперь проследим каковы мифологические ориентации общества в целом в случае доминирования той или иной сословной группы.


Поскольку I сословие относительно немногочисленно, оно может быть при выстраивании типа государственности лишь направляющей силой. Ее лидерство соответствует демократии в понимании древних – правлению лучших. Главная опора демократии – II и III сословия. Общество добивается баланса путем озаглавливания жреческой, военной, управленческой и бюргерской корпораций религиозными виртуозами и ведущими интеллектуалами.


Тогда культ склоняется “к мифологически-напоминательному воспроизведению прошлых событий в сознании участников действа, где и происходит искомый “катарсис” — внутреннее переживание реального присутствия Божества и нравственное отождествление себя с героями мифа. очищение души по “образу и подобию” Бога и его святых”.


Народ осознает себя в качестве нации — Родины-Матери, рождающей сверхчеловека, контролируемого профессиональными корпорациями. Образ Бога-Творца не антропоморфизируется, аллегорические образы Родины-Матери и национального сверхчеловека не обожествляются.


Усиление II сословия создает неустойчивый режим, в котором между собой в мифологическом пространстве конкурирует военная аристократия и иерократия, которым то и дело приходится апеллировать к управленческой элите и IV сословию, более всего подверженному чисто эмоциональному восприятию мифа.


Национальное единство в этому случае возможно лишь под властью разветвленного и рутинизированного ритуала. Из этого состояния рано или поздно понадобится выход. Он открыт либо в сторону подчинения лидерству I сословия, либо в сторону профанирования ритуала и создания тиранического режима в результате сговора IV сословия и вождя (церковного, военного или светского), либо (в наиболее мягком случае) – в сторону временного компромисса в системе конституционной монархии.


Опасность союзов с IV сословием связана с тем, что люмпенская масса требует примитивной социальной магии, “в религиозно-магическом сознании герой или пророк из посредника превращается в живое воплощение либо наместника, живую “замену” Божества, орган его посюстороннего реального присутствия и воздействия на естественный ход событий. При этом для магического сознания это воздействие Божества подчинено воле воплощающего его человека”. Человек как бы становится сильнее богов, которыми он может управлять по собственной воле с помощью заклинаний.


Устремленности к политической магии более всего соответствует пантеистическое сознание, для которого человек — “недостойный раб, чернь, винтик, ценность которого возрастает лишь в меру присутствия в нем потусторонней тени (актуальной благодати, пассионарности из прошлого или и будущего) и в меру соответствия его имиджа глобальным планам потустороннего мира (возвращенного “Золотого Века”, параллельно-симметричного царствия Божия или светлого будущего рая) в отношении полной инкорпорации им этого мира — его “освящения”, “обожения”. Место Родины-Матери занимает глобальный посредник между этим и тем мирами: магический человекобог или жреческая корпорация — одна или в союзе с какой-либо иной правящей политической элитой: военно-аристократической, олигархической или бюрократической”. Вожь-сверхчеловек получает не подконтрольную нации абсолютную власть.


“На образ национальной Родины-Матери накладывается образ “Небесной Великой Матери”, “Царицы Небесной” — персонифицированной в жреческой корпорации, церкви, которая заменяет собой реальную Родину-Мать и рождает сына-царя не от условного Прародителя нации, а от Отца небесного, сходящего в Духе. Отсюда божественный сын — царь приобретает богоносные или человекобожеские черты, а иерократия как государственный строй становится неотделимой либо от режима политической теократии, либо от режима самодержавия”.


Культ склоняется “к магической вере в буквальную тождественность потусторонних персонажей с посюсторонними людьми, объектами фауны и флоры и реальность явления потусторонних персонажей во плоти тождественных им и замещающих их объектов вследствие чего возможно общение с ними посредством ритуала (“теургии” — “богоделания”, “мистерии” — “тайнодейства” или шаманских заклинаний) с заведомой целью получения от них конкретного сверхприродного воздействия на повседневную жизнь, которое может совсем не затрагивать личность, внутренний мир человека”.


В необходимости постоянного подтверждения харизмы очевидными победами (а значит – в необходимости постоянной игры на низменных страстях толпы)— главная слабость и причина относительной неустойчивости власти II сословия.


Лидерство III сословия, вынужденного более всего опираться на поддержку IV сословия, ведет к олигархическому правлению и утрате национальной перспективы. Формируется олигархический режим. Предельная рационализация ликвидирует культ как таковой, общество утрачивает контроль над иррациональными параметрами бытия.


Олигархия создает особую политическую мифологию, декларируемая цель которой - сделать законы рынка универсальными и устранить все иные пути приобретения материальных благ.


Собственность объявляется священной. Но в действительности социальная практика лидирующего III сословия основана на утверждении статуса сложившегося владения имуществом среди наиболее экономически мощных субъектов. Это значит, что альянс с IV сословием никогда не будет прочен, а со стоны II сословия всегда будет более или менее открытая оппозиция, выдержать которую в течение длительного времени III сословие не в состоянии.


Наконец, торжество IV сословия – это состояние бунта, гражданской войны, охлократического террора. Культ склоняется к футуристической вере в скорую реализацию утопии. Желаемое поглощает должное. Мифология заменяется стихийным желанием толпы.


Естественная трансформация бунта – установление тиранического правления или власти скрытой олигархии, управляющей с помощью демагогов.


В соответствии с позициями социальных групп в пространстве политических предпочтений, а также на основании их мифологических ориентаций, можно представить, какие государственно-политические проекты несет доминирование одной из сословных групп (Рисунок 2).


В современной России наблюдается отсутствие концептуальной мифологии или подмена ее мифологией сиюминутной, обрывочной. Поэтому политика превращается в череду разоблачений, в беспрерывную смену одних лжецов другими. Это явный признак охлократии или демагогократии с олигархической властью за кулисами.


Отсутствие у государственной “верхушки” мифологической системы указывает на лидерство III сословия, которое ищет поддержки только в IV сословии. Отсюда и все признаки олигархического режима с элементами охлократии в избирательной системе и политической риторике.


Заметим, что деинтеллектуализированное III и IV сословия оказываются наиболее податливыми воздействию консциентального оружия, ломающего национальное мировоззрение. Именно здесь легко поселяются контр-мифы, распространяемые СМИ и уничтожающие национальную мифологию, подменяющую ее калейдоскопом реклам, карикатур и анекдотов.


Особенностью современной ситуации является то, что некоторые сословные и профессиональные группы стремятся, собственно, не к целям России, не к возможности формулировать такие цели, а к тому, чтобы целей у страны не было. Соответствующая стратегия рассчитана на то, чтобы противопоставить любым идеям силу внушения, снижающую личностную энергетику (личность “засыпает”, ее кругозор сужается, уровень актуализации снижается).


Психолог Юрий Громыко называет соответствующие механизмы “стимуляционными машинами”, которые отщепляют индивидуальное сознание от социума и вынуждает к имитации активности. В результате создается ложная среда, в которой существование сознания имитируется или подменяется химеричными формами его осуществления. “Стимуляционные машины” создают “группы участия” – фиктивные общности или модифицируют отдельных видных деятелей, предлагая их в качестве образцов для подражания (к примеру – “новые русские” в малиновых пиджаках или полностью сменивший внешность и стиль речи Григорий Явлинский).


В современной России теоретической основой консциентального оружия стал “постмодернизм”, который не порожден закономерностями внутреннего развития страны, а имплантирован в нее извне. Результатом имплантации стал тот “новый стиль”, который прижился в крайне немногочисленном слое населения (в основном столичного и связанного с инфраструктурой средств массовой информации), но превратился в образец для подавляющего большинства средств массовой информации.


На результаты внедрения “постмодернизма” обращает внимание современный исследователь Нина Громыко, относя к таковым





    • стилевой синкретизм, смешение жанров;



    • языковую игру, интертекстуальность (стиль “стеба”, самопародия, размывание значений русского языка);



    • нарочитую недоговоренность, непроясненность, нарочитые ошибки и оговорки.


“Постмодернистский” проект, внедренный в нашу страну с весьма непрезентабельными целями, является мифо-технологией, направленной на изведение русского самосознания, русского волевого начала, блокаду политических проекций русского традиционного мифа. В наиболее явной форме данная мифо-технология проявлена именно в политике, в стиле и методах обсуждения политических тем средствами массовой информации.


Последствия рекламной профанации политики как для “верхов” общества (правящей номенклатуры, крупных и мелких собственников) так и для “низов” весьма существенны. Ведь за профанацией политики неизбежно следует профанация государственности и вырождение общественных институтов.


Разлагающей силе контр-мифологических технологий может быть противопоставлена только конструктивная сила гражданского общества, структурированного в общественные, творческие, политические объединения, каждое из которых вносит свою лепту в национальную мифологию. Корпоративный политический миф, в котором концентрируются не только общие для всех архетипические ориентиры, но и ценности данной социально-профессиональной группы, становится щитом против “оккультной войны”, против разрушительного манипулирования общественным сознанием.


В связи с виртуальным характером российской многопартийности и пустотелости политических мифов, формирующих образы политических героев, что были рождены в эпоху перестройки, возникает необходимость формирования корпоративных политических мифов орденского типа. Отчасти орденская технология уже используется в России на некоторых частных предприятиях, сословных группах (например, выпускники Суворовских училищ, участники Афганской войны и т.п.), в религиозных братствах, а также в криминальных сообществах, где появляются писаные этические кодексы. Но речь идет о такого рода структурах орденского типа, которые оказывали бы существенное влияние на политические процессы.


Право на особую форму духовной жизни, определенную рациональность в использовании бессознательно порожденных мотивов политического выбора и использование мифологии в целях общественного управления может быть признано лишь за теми, кто отъединен от массы. Между тем, отшельническое отъединение не имеет ничего общего с лидерством, руководством массой. Следовательно, возникает необходимость в той или иной форме организации, отделенной от массы, но ставящей себе задачи управления. Именно такую организацию мы и называем организацией орденского типа.


Московичи подходит к пониманию орденской структуры со стороны идеи “светских религий”: армии, церкви, партии “используют совокупность церемоний, эмблем, паролей (вспомните франкмасонов!), которые ее защищают и пресекают всякую попытку ее раскрыть. Она служит для оправдания иерархии. Индивид, который поднимается по ее ступеням, приближается к этому священному пункту, другие остаются на дистанции”.


Здесь Московичи произносит ключевое слово, которое он обычно старается всячески избегать. Это слово “иерархия”, тянущее за собой тезис о “тайне веры”, раскрывающейся по-разному на той или иной ступеньке иерархии. Между тем, почти вскользь оброненные слова французского социолога отражают важнейшие элементы любой общественной организации, без которых структуры гражданского общества должны быстро рассыпаться или обюрокрачиваться.


Именно в этом еще в начале XX века направлении развивал свои идеи Габриэль Тард: “…потребность в иерархическом строе среди разросшихся обществ стала до того сильна, что по мере их демократизации, как это ни странно, им порою все более и более приходится принимать военную организацию, укреплять, усовершенствовать ту по преимуществу иерархическую и аристократическую организацию, которая называется армией, не говоря уже об администрации, этой второй огромной армии; и этим путем, они, быть может, готовятся по миновании воинственного периода, под эгидой мира, промышленности, науки и искусства облачиться в корпоративную оболочку, чтобы стать огромной мастерской”.


Таким образом мы видим, что мифология корпоративных групп становится неотъемлемой частью современного общества. Не символы оправдывают иерархию, а сама иерархия создается символами, происходящими из “тайны веры”. В идеале корпоративное сообщество порождается мифом и само порождает мифы, которые закрепляют иерархические принципы в усложняющемся мире. Группы, сформированные по принципу братства или ордена, включенные в корпорацию, обеспечивают горизонтальные связи, придавая иерархической конструкции прочность.


Задача замены “постмодернистской” модели формирования национального самосознания моделью конкуренции корпоративных мифов натыкается на покуда не проявленную у элитных социальных групп “волю к власти”. Созревшая до политических задач группа, как отмечал французский социолог Пьер Бурдье, ведет непрерывно борьбу, дабы навязать другим свое видение мира, свое представление о социальной идентичности тех или иных групп. В конкуренции за обладание правом внушать обществу свои представления о здравом смысле достигается баланс интересов социальных групп, кристаллизуется национальная идея и стратегия общенационального успеха.


В современной России такой баланс достигнут быть не может, пока не отомрет ставший фальшивым миф ранней перестройки о противостоянии “демократов” и “коммунистов”, пока социальные группы не станут действительными субъектами политической конкуренции.


Действительно, современную российскую ситуацию определяет раздробленность социально-профессиональных корпораций и противоборство химерических кланов, сложившихся вокруг олигархических групп. В результате угнетаются перспективы формирования корпоративных мифов, а каждая из олигархических групп претендует на право манипулировать сознанием нации, исходя из своих корыстных интересов. Такая система не может быть жизнеспособной и соответствует переходному периоду.


Вероятно, в ближайшем будущем преимущество в борьбе за власть получит та политическая сила, которая сможет решить промежуточную задачу: предложить обществу букет сословных мифов и угадает точку равновесия, в которой эти мифы дадут максимальный мобилизационный эффект. Соответствующую интеллектуальную задачу, на наш взгляд, может решить только организация орденского типа, в которой подавлен вождистский импульс и олигархический интерес, но признаны интересы и ценности сословных групп.


После этого можно будет надеяться на фрагментирование доминирующей политической группировки по сословно-профессиональным корпорациям, каждая из которых в отдельности сможет развивать собственный сословный миф, а вместе они сформируют национальный миф сословно-корпоративного общества.



Дайджест-маркетинг №2, 1999



  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100