статьи
  Статьи :: Русское государство
  
  Суверенитет, федерализм, сепаратизм
19.03.1997


Концепция федерализма возникла на Западе в попытках разобраться в понятии “государственный суверенитет”  

СУВЕРЕНИТЕТ, ФЕДЕРАЛИЗМ, СЕПАРАТИЗМ



 


Три концепции национального строительства


Идея нации тесно связана с идеей государственности — это призна-ют почти все. Наци и государство — два неслитных, но и нераздельных по-нятия (подобно пучку света и образованному им изображению на поверхно-сти). В то же время, замечая порой возникающую противоречивость госу-дарственных и национальных интересов, не стоит путать государственность с режимом. Режим может быть оккупационным, антинациональным, непро-фессиональным, но государство — достояние нации. Кроме того, важно видеть соотносимость нации с цивилизацией (культурное и религиозное измерение) и этничностью (природным, географическим фактором).
Наиболее распространенная концепция нации в отечественной поли-тологии может быть названа по европейскому подобию “федерализм” только условно.
Наиболее существенные черты этой концепции
— отождествление нации и этноса (то есть исторического и природ-ного);
— отождествление национальной принадлежности с гражданством (отождествление исторического с политическим, традиционного с текущим);
— представление о том, что народ состоит из наций.
Отзвуком этой концепции являются строки из “ельцинской” Консти-туции: “Мы многонациональный народ России...”, а также термин “россия-не”, применяемый правительственными кругами к гражданам России. Циви-лизационной моделью федерализма является неоевразийство — концепция этногенетической революции, сближающей славянские и тюркские нации, образуя из них евразийскую нацию. Этот процесс объявляется исторически обусловленным и естественным. Политической реализацией этой концепции является сепаратизм, превращение России в конфедерацию, особый статус “титульных” республик, ущемление прав русских.
Вторая концепция — концепция национального государства, строи-тельство которого выдается за объективную необходимость лишь на основа-нии европейского исторического опыта.
Основными чертами этой концепции являются:
— отождествление нации и государства, режима и государственно-сти как таковой;
— представление о несущественности этнического состава населе-ния? а отсюда и стремление к уравниванию территориального статуса субъ-ектов Федерации;
— опять же, отождествление национальной принадлежности (“рос-сияне”) с гражданством.
Отзвуком этой концепции является расхожее утверждение, приме-няемое в журналистских и околополитических кругах: “Все мы россияне” или “У нас одна нация — россияне”. Цивилизационной моделью для этой концепции является европеизм или атлантизм, перенесение на российскую почву европейских рецептов государственного строительства без учета исто-рических и этнических особенностей России. Политической реализацией этой концепции являются проекты русификации России (в равной степени и по существу являющиеся и проектами дерусификации), проекты по выделе-нию в России русской республики и превращение ее в самостоятельное госу-дарство по типу nation-state, сводящиеся к расчленению страны.
Третья концепция — концепция имперской России. Ее основание таково. В России живут русские (нация со своими этносами или этнос со своими субэтносами), россияне (коренные народы, принимающие ведущую роль русских или лица иностранного происхождения с двойной идентично-стью — например “русские армянского происхождения) и иностранцы; пер-вые две категории являются гражданами России, последняя требует натура-лизации с принятием двойной идентичности.
Нация реализуется в своей земной ипостаси в качестве системы го-сударственных институтов, пораженных первородным грехом и требующими постоянной покаянной практики — служения. В небесной ипостаси нация реализуется в высших смыслах, миссии, которая всегда идеальна и незави-сима от греховной практики. Смыслы ведут нацию, обращая политику в прикладную этику.
Цивилизационной основой здесь служит представление о России как об уникальной цивилизации, представление о русской земле — как о земле, где когда либо жили русские люди, организованные в государственную сис-тему.
Политической реализацией этой концепции служит русский нацио-нализм (в варианте его духовной зрелости) и православное мировоззрение, обращенное к сфере политики.


 


Федерализм европейский и российский


Концепция федерализма возникла на Западе в попытках разобраться в понятии “государственный суверенитет” при утрате исторических перспек-тив абсолютными монархиями, а затем — при формировании многомерной системы международных влияний, отчасти меняющих взгляд на суверенитет (1). Кроме того, федерализм стал попыткой преодолеть общий кризис госу-дарственности, которая не справлялась с насущными внутренними и внеш-ними проблемами — “государства стали слишком маленькими, чтобы зани-маться большими проблемами, и слишком большими, чтобы заботиться о малых делах” (2).
Двуполюсный мир, в котором сверхдержавам удалось склонить мно-гие страны довольствоваться усеченными формами суверенитета, и усиление роли региональных элит, требующих автономизации, породили массу теоре-тических изысканий, сводящихся к тому, что прежнее понимание суверени-тета должно отойти в прошлое. На его место должно прийти понимание сдержек и противовесов между различными субъектами власти как внутри страны, так и в межгосударственных отношениях. Большие государства должны были обратиться в большей степени к собственным внутренним проблемам, дав возможность малым государствам усилить свое влияние в международных делах.
Подобное обстоятельство целиком рождено западной цивилизацией и является отражением его внутренних достижений и внутренних же про-блем. По сути дела речь идет о том, что в новых обстоятельствах утрачена тайна власти, которая не может уже быть открыто вербализирована. Эконо-мические достижения, в то же время, позволяют расходовать немалые ресур-сы для выстраивания виртуальной реальности, имеющей принципиально антиимперский характер. Все голографические фигуры в политике, как ока-зывается, царствуют, но не правят. Это все понимают, всех это устраивает, но не дай Бог ущемить гражданина такого общества в его праве осуществ-лять свой вклад в реализацию этой иллюзии — вот модель западной демо-кратии.
За пределами западной цивилизации нет стремления к выстраиванию виртуальной реальности, как нет и ресурсов для ее поддержания. Фиктивное перенесение проблем осуществления суверенитета в современных условиях Запада, например, в Россию, вызывает катастрофическую утрату управляе-мости страной. За воспринимаемой иллюзией, оказывается, ничего не стоит!
По всей видимости, о суверенитете можно говорить в рамках опре-деленной цивилизационной традиции. Если цивилизации удалось поддер-жать имперскую форму государственности, то внутри нее можно допускать некую иерархию суверенитетов различного уровня, обставленных различны-ми условиями (такова картина на Западе, все еще имеющем в своем составе империю США). Если же имперская государственность по какой-то причине рухнула, то в рамках цивилизации формируется сложная система отношений, в которой, тем не менее, суверенитет становится главным достоянием той или иной страны, как и борьба с суверенитетом других стран (таково поло-жение на постсоветском пространстве).
Принятие такого взгляда на сложившиеся геополитические обстоя-тельства должно вести к следствию, признающему принципиально иной характер осуществления суверенитета в России и окружающих ее госу-дарств, нежели чем на Западе.
Изначально понятие “федерализм” означает просто децентрализа-цию власти на основе конституционных норм и межправительственных со-глашений.
Главные теоретические установки западной модели федерализма та-ковы (3):
1.Наличие гражданского общества (область общественного ограни-чивает сферу государственной власти, ограждая от вмешательство в некото-рые аспекты частной жизни гражданина; государство постепенно превраща-ется в одну из многих форм гражданских ассоциаций). Правительство обла-дает лишь правами, которые делегированы ему суверенным народом.
2.На каждом уровне сформированные правительства обрамляют тот или иной сегмент гражданского общества, образуя своеобразную матрицу, построенную на иных принципах, чем властная иерархия или олигархическая централизация. Структурная децентрализация с распределением властной нагрузки на различные единицы внутри матрицы.
3.Территориальное оформление любых форм соучастия во власти.
4.Полная федерализация всей территории политии с целью избежать периферизации отдельных автономизированных субъектов. Отсутствие до-минирующего субъекта, угрожающего полномочиям остальных субъектов (наличие субъектов с относительно равной мощностью).
5.Наличие у населения федерации относительно близкой политиче-ской культуры, невраждебной федерализму.
6.Создание федеративных конструкций на основе широкого общест-венного согласия.
7.Использование системы соглашений для поиска баланса сотрудни-чества между сотрудничеством и конкуренцией центрального правительства и федерированных единиц.
Евро-атлантическая традиция федерализма достаточно жестко про-тивостоит как примитивному унитаризму, так и фрагментаризации. Полиэт-нические федерации обычно поддерживаются более жесткими мерами про-тив этнократизма (“этнического национализма”). В современной России этнократизм маскируется под федерализм и в качестве политической техно-логии использует перехватывает мифологии западного федерализма.
Федерализм имеет множество форм и оттенков, которые следует ви-деть и различать:
1.Федерация — форма организации государственной власти при ко-торой центральное правительство учреждается самоуправляющимися терри-ториями путем делегирования определенного набора полномочий (США, Швейцария, Канада).
2.Конфедерация — отличается от федерации сохранением за субъек-тами, учреждающими центральную власть, права на полный государствен-ный суверенитет и собственное законодательство, а также право самостоя-тельного выхода из конфедерации без согласия остальных ее членов (Евро-пейский Союз).
3.Федератизм — асимметричная система отношений между цен-тральной властью федерированного государства и отдельным субъектом, сохраняющим широкую автономию и отказывающимся лишь от некоторых прав в пользу федерального центра (Пуэрто-Рико, Гуам в рамках США).
4. Ассоциированная государственность — в отличие от предыдуще-го случая предусматривается возможность разрыва содружества при опреде-ленных условиях (Микронезия, Маршалловы острова и США).
Помимо этих форм существуют также унии (Великобритания и Се-верная Ирландия), лиги (Ассоциация государств Юго-Восточной Азии), кон-доминимумы (Андорра под совместным протекторатом Франции и Урхель-ского епископа Испании), конституциональная регионализация (Италия), конституциональное управление (Япония).
Все эти формы отнюдь не противоречат государственности, предна-значаясь для укрепления связей между федерированным субъектом и цен-тральной властью. Лишь странной и нетипичной трансформацией федера-лизма можно считать международное федералистское движение, ставшее формой интернационализма новых левых, взявших на вооружение сахаров-ский лозунг “всемирного правительства” (4).
Западный федерализм — скорее “цветущая сложность”, чем общий закон жизни. В России такого рода федерализм на сегодняшний день воз-никнуть не может в силу “погодных условий” исторического момента, да и всей предшествующей истории. На Западе федерализм тоже мгновенно исче-зает с обострением политической ситуации, наступающей, например, в усло-виях войны.
Тем не менее, разговоры о федерализме — одна из самых любимых тем политиков современной России. Сепаратизм — тоже одно из политиче-ских увлечений, за которое принято только слегка журить. Федерализм и сепаратизм являются признаками одновременно “окончательных демокра-тов” и “титульных лидеров”. У первых это пошло от идей академика Сахаро-ва, из коих ни одна не доказала своей жизнетворности, зато многие стали знаменем разрушителей и расчленителей России. У вторых это просто спо-соб существования. О чем им еще говорить, если не о правах национальных меньшинств?
Впрочем, и “демократы”, и “этнократы” больны одной болезнью — ненавистью к исторической России, русофобией. Потому они и сбиваются в стаю в таких объединениях как движение “Реформы — новый курс” (В.Шумейко), Конгресс национальных обществ России (КНОР), “Сенежский форум” (Р.Абдулатипов), Союз народов России (Ю.Скоков) и проч. Потом эти стаи сбиваются в орды, пытающиеся выдать фобии и филии своих лиде-ров за норму, а норму — государственный централизм — представить чем-то постыдным.
Пытаясь “догнать и перегнать” западных федералистов, наши не разрабатывают ни теории федерализма, ни проектов создания новых инсти-тутов власти, ни конституционных законов, ни управленческих решений. У них главное — оторванное от какой-либо легальной практики слово, плюс закулисная политическая игра, интрига, заговор.
Федерализм практически стал официально признанной идеологией, тиражируемой в десятках нормативных актов, законов и закрепленных ука-зами концепций. Между тем, глубокое понимание основ государственности, требующих федеративного устройства (и даже в какой-то степени федера-тивного мировоззрения) до сих пор совершенно не сформировано. Даже заимствование некоторых моментов чужого опыта происходит без творче-ского осмысления.
Само понятие “федерализм” появилось в России хоть и со ссылкой на европейский опыт, но в основном лишь вследствие того, что федератив-ное устройство формально присутствовало в конституционно-правовой тра-диции, открытой большевиками. Реальная практика государственного управ-ления экспертами, готовящими документы высшему руководству страны, не проанализирована.
Если уж заимствование столь необходимо, следует заметить, что ев-ропейское толкование федерализма не столь однозначно, как принято счи-тать в среде формулирующей государственные проекты российской интелли-генции. Если в Великобритании говорят о федеральном правительстве, феде-ральной полиции и прочем как об атрибутах государственного единства, то в Германии — как о некоей политической технологии, позволяющей землям не утонуть в унитаризме, порождающем в ответ центробежные тенденции. Во Франции деление на округа и департаменты — всего лишь инструмент управления без всяких философствований. Какой же из типов федерализма нам более подходит, у кого учиться?
Есть еще один аспект европейского федерализма, который показы-вает, что учиться необходимо осторожно, не увлекаясь. Усиление федерали-стских настроений в Европе порой превращается в своего рода реанимацию интернационализма, находящего для себя новые пути. Попытка превратить “Европу отечеств” в “Европу регионов” породили своеобразную смесь сепа-ратизма (под лозунгами федерализма) и интернационализма (лозунг объеди-ненной Европы). Поэтому европейский вариант федерализма тоже не без-обиден. Как и в России, его скрещение с интернационализмом богато разно-образием негативных перспектив.
Перенесение модели объединенной Европы на Россию вовсе может быть признано грубой спекуляцией. Дело в том, что в России и в Европе идут разнонаправленные процессы. Если Европа выдумывает модель общеев-ропейской солидарности (порождающей нечто вроде европейской нации), то для России это — давно пройденный этап. Россия как раз борется против уничтожения объединяющей ее идеи, против разъединения русской нации — великороссов, белорусов и малороссов, а также против отделения от России коренных этносов, столетиями живущих рядом с русскими. Если в Европе федерализм — модель новой интеграции, то в России — модель дезинтегра-ции, уничтожения государственности. Воистину, “что немцу здорово, то русскому — смерть”.
Федерализм европейский, несмотря на внутреннюю его противоре-чивость, все же достаточно решительно противостоит сепаратизму. Напри-мер, попытки признать население Корсики отдельным народом, включенным в состав французского народа, были признаны противоречащими националь-ным интересам. В российском же варианте все наоборот — сепаратистские настроения процветают под сенью официозного федерализма, зреют там — за этой сенью. Сам российский федерализм поэтому является лишь мягкой (до поры, до времени) формой сепаратизма.
Если европейский федерализм сохраняет деление на нации и отече-ства как дань историческим реалиям, то российский федерализм утверждает это деление как историческую новацию — крайне опасную по своей природе и уже наступившим последствиям подмену задач этнического бытия задача-ми борьбы за обособленную государственность. Европейская интеграция — признак складывающейся цивилизации, способной успешно конкурировать в XXI веке с другими мировым цивилизациям. Россия — уже сложившаяся цивилизация. Попытаться цивилизовать Россию европейскими средствами, переиначенными этнократическим сознанием радетелей интересов малых народов, — значит лишить ее конкурентоспособности. При этом ни один народ на территории России не может получить перспектив достойного бы-тия без России, как единого государства, опирающегося на русскую истори-ческую традицию.
Часто приверженцы федерализма в России ссылаются на удачный опыт Германии. Но там федеративное устройство проистекает из прежнего состояния расчлененности. Германских государств до империи Бисмарков было более трехсот, их объединение было способом выживания. В России такой государственной чересполосицы не было никогда. Даже федерация княжеств Киевской Руси и последующая раздробленность — нечто совер-шенно иное.
Может быть, Киевская Русь в чем-то аналогична нынешней Герма-нии с ее близкими территориальными и культурными идентичностями. Но после того как Россия вобрала в себя Великую Степь, и разнородные культу-ры своих южных соседей, сформировала двойную идентичность — этниче-скую и общенациональную, снова выпячивать старую удельную особость — преступление. Попытки введения в России европейского федерализма обо-рачиваются расчленением государства и кровопролитной войной.
Повторимся, что федерализм европейский и федерализм россий-ский отражают принципиально разнонаправленные доктрины. А пото-му и оценка их благотворности должна быть также совершенно противопо-ложной.
Россия вынуждена была сохранять унитарные формы управления большим геополитическим пространством, имея разный по глубине, но не-раздельный, суверенитет над различными территориями. Система государст-венного строительства европейского типа — федерация территорий с рав-ным статусом, для России не годилась и не годится по историческим причи-нам.
У России был ресурс, позволяющий сохранять более стабильный мир, в отличие от Запада. Этого ресурса не было у народов, зажатых на ев-ропейском полуострове. Именно поэтому Европу перепахивали войны, пе-ремешивающие и уничтожающие народы, выплавляющие из них современ-ные нации. Европейцам элементарно не хватало пространства, чтобы мирить разнородные этносы. В войне близкие этносы формировали федерации для борьбы с противником не на жизнь, а на смерть. Никакой мирной ассимиля-ции не наблюдалось, целые народы просто стирались с лица Земли. Не слу-чайно крупнейшие войны, включая две мировые, были порождены именно Европой.
Если немецкая идея соотносится с универсальной общенемецкой идентичностью и является объединительной идеей для всех немцев, то рус-ская идея — идея вселенская, идея надэтнического единства при ведущей роли русских в этом единстве. Значит федерализм в Германии связан с кон-тролем уровня “спекания” земель, имеющих собственную (хотя и близкую к общенемецкой) идентичность. Для России годилась бы такая форма регио-нальной политики, которая, наоборот, ограничивала бы степень обособления по разному ориентированных этносов и степень обособления имеющих свои специфические интересы регионов. Попытки же представить дело так, будто в многонародном государстве федерализм еще более необходим, чем в этни-чески однородном, — дело крайне вредное, направленное против России.
Российский вариант государственного устройства исторически бли-же не к Европе, а к Америке (с оговоркой, что культурная основа государст-венного строительства принципиально различна). За 200 лет с момента при-нятия Конституции США их территория увеличилась в четыре раза (и никто не попрекнет отцов-основателей США в “имперских амбициях”) — нечто похожее на освоение Сибири, Средней Азии и Дальнего Востока Россией. Вместе с Конституцией США действуют конституции штатов — нечто по-хожее есть и у нас. Только у них как-то удается избежать войны законов, а у нас царит законодательный беспредел.
Правовое изобилие не могло бы существовать в США, если бы не нейтрализовалось жестким практицизмом. Преступник в Америке — в лю-бом штате преступник, только и различие — смертная казнь или пожизнен-ное заключение. А гражданин всюду вооружен, только и разницы между штатами — в одном носи оружие, где пожелаешь, в другом — храни только для защиты жилища. То же и с коррупционерами, предателями родины, вра-гами нации. Не говоря уж о любых формах сепаратизма. Общеамериканская идентичность не противоречит идентичности территориальной. У нас же эти идентичности конфликтуют, а федерализм этот конфликт возводит в правило и даже закрепляют в государственных актах. Федерализм в России стал по-литикой удельного суверенитета, конкурирующего с суверенитетом цен-трального правительства.
Тезис о “многонациональности” России, как и большевистская уста-новка на интернационализм, вместо гражданского равенства утвердили в России равенство прав народов. В этих условиях сепаратисты могли исполь-зовать исходящую от них угрозу государственному единству в качестве ар-гумента для выбивания всяческих льгот и привилегий. Федерализм становит-ся инструментом выбивания этих льгот.
Если представить себе некий этнографический рельеф, имеющий место в любой стране, то можно выделить три конкурирующих отношения к этому рельефу. Первые полагают, что этот рельеф мешает общественной жизни и должен быть по мере возможности всюду разглажен. Вторые пола-гают необходимым усугублять естественные неровности рельефа бастиона-ми, через которые не проехать без выплаты обременительных пошлин, не проложить коммуникации без целой истории с переговорами со строителями этих “китайских стен”. Третьи — чья позиция наиболее конструктивна — разумно относятся к естественным образом сложившемуся рельефу и учиты-вают его при прокладке коммуникаций — где-то используют этот рельеф, где-то подправляют его, но не становятся рабами этого рельефа.
Мы видим, что российский федерализм принципиально отличен от федерализма европейского, хотя и пользуется его терминами и аргументами. Наша доморощенная форма федерализма ведет к тому, чтобы понастроить на этнографической карте России как можно больше бастионов.
Если в недавно утвержденной Президентом Концепции националь-ной политики России признается “естественным, важным и плодотворным для государства сохранение и развитие всего многоголосья языков, культур, верований, и традиций”, то федералисты позволяют себе давать расширен-ные интерпретации такого рода установок. Отсюда появляются утверждения о необходимости поглощения России тюркскими народами, о запуске нового витка этногенеза и формировании какой-то евразийской нации и много чего еще.
Апофеозом российского федерализма является фактическое объяв-ление генеральной линии властей на конфедерализацию России. Это было сделано устами министра юстиции сказавшего на заседании правительства, что статус субъекта Федерации не определен в Конституции и может варьи-роваться в самых широких пределах, с точки зрения самостоятельности. Власть сама себе стремилась объяснить статус Чечни, отданной в управление отъявленным бандитам.
Вероятно предвкушая такой разворот событий, один из федерали-стов противоположного фланга пишет В.Пастухов (13): “Ситуация напоми-нает замкнутый круг. Государственное единство больше нельзя сохранить имперскими средствами, но империя остается необходимым условием суще-ствования России как единого целого. Разорвать этот круг можно только изменив саму основу государственности, ее структурные элементы. На место фиктивных субъектов Федерации следует поставить реальные, способные действительно быть лидерами конституционного движения.” Выдвигается идея укрупнения субъектов Федерации и выравнивания их экономических потенциалов. Действительно, только таким образом и можно было бы прий-ти к европейской модели федерализма. Но вопрос о конкретном воплощении идеи разбивает ее, поскольку в этом случае все равно неизбежны поначалу практически полная унитаризация страны и решительное силовое подавле-ние поднявших голову сепаратистов.
Итак, западный и российский федерализм — суть принципиально разные явления, На Западе это путь компромиссов, в России — путь антиго-сударственного заговора. Осознание пагубности монополии федералистов на нормотворчество должно привести руководство России к необходимости опереться на совершенно иную интеллектуальную традицию, способную остановить процесс разложения российской государственности.



Евразийский федерализм


В условиях вялотекущей гражданской войны и ослабления рычагов государственного управления среди российских и СНГовских политиков наиболее популярна стала роль миротворцев-объединителей. Образовалось обширное поле для демонстрации благих намерений и бесконечных пресс-конференций без всякого видимого результата.
Реализуя установку на создание “новой реальности”, политики сформировали в рамках СНГ международную среду, в которой они котируются и имеют вес, не вступая в конкуренцию на поле традиционной ди-пломатии. Это среда “евразийской идеи”, понятой с одной стороны как осно-ва для интеграционных процессов (5), а с другой — как идеологический базис национальной (удельно-этнической) модернизации (6). В научной сре-де, не поспевающей за требованиями времени, возникает странный гибрид полузападничества-полуевразийства (7).
Все эти подходы находятся в видимом противоречии с евразийством как философской школой, рожденной в среде русской эмиграции и отчасти продолженной в работах некоторых современных философов.
Старое (в каком-то смысле, классическое) евразийство базировалось на следующих важнейших представлениях:
— отличие пути России от путей европейской цивилизации, обраще-ние России в поисках спасения к Востоку;
— традиционализм: христианский аскетизм, великодержавная госу-дарственность, соборность;
— мессианская идея (“народ-богоносец”) и всечеловеческое единст-во.
Евразийство, с одной стороны, вобрало в себя лучшие черты нацио-нальной философии, с другой — несло на себе отпечаток политической конъюнктуры, требовавшей объяснения (может быть, и оправдания) неожи-данно долгого и устойчивого существования большевистского государства.
Евразийская идея стала вариантом наднациональной межкультурной идеологии. Иллюзорность фундамента созданной конструкции можно про-демонстрировать на примере фундаментального утверждения Н.С.Трубецкого (8): “Национальным субстратом того государства, кото-рое... теперь называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемая как особая много-народная нация и, в качестве таковой, обладающая своим национализмом. Эту нацию мы называем евразийской, ее территорию Евразией, ее национа-лизм — евразийством”.
Здесь было выпущено из виду, что Россия (СССР) есть то многонародное государство, которое наследует функцию Российской Империи и оформляет уже сложившуюся многонародную нацию, которую не нужно изобретать, — русскую. Восприняв у славянофилов идею соборности, евра-зийцы трансформировали ее в миф о “духовном родстве” русского народа с его финскими, монгольскими, тюркскими соседями. Сообразно этим уста-новкам, русская революция рассматривалась как отстранение от традицион-ных для Европы путей развития и обращение к более органичным для Евра-зии формам государственного устройства. Далее развитие мифа идет в сто-рону иллюзии о всечеловеческом единстве, на пути к которому евразийская общность является определенной эволюционной ступенью.
О необходимости и возможности славяно-тюркской интеграции го-ворят и современные исследователи, продолжающие традицию старого евра-зийства (7,9). По их мысли наследие мусульманской культуры, “туранского элемента”, наследие Степи — чуть ли не важнейший элемент русской куль-туры. Обращаясь на Восток, старые евразийцы пытаются выйти из спора почвенников и западников, избавляясь от “русского изоляционизма”, “панс-лавизма” первых и прозападной цивилизационной предопределенности вто-рых. Но здесь же проявляется и неуважение к собственно русской цивилиза-ционной перспективе, декларируется опасная стратегия исторического твор-чества в направлении выведения какого-то гибрида русско-туранской циви-лизации.
Тут, правда, к старому евразийству прибавляется “демократический” довесок.
Так, авторы (7) ограничиваются представлением о способах модер-низации России проблеме выбора между программами вестернизации или истернизации. Изобретенная ими форма евразийства позволяет заявить: “В цивилизационном смысле все идут к одному — какому-то среднеевропей-скому типу общества, к господству среднеевропейского уклада. Имеет место единый поток истории, описываемый унитарными законами общественного прогресса.” Или еще: “...мы с порога отметаем вариант национально одно-родного российского государства, задуманного как государства русских. Россия этнически не гомогенна; она не государство русских. Россия — обра-зование синтетическое, является агрегацией культурных, исторических, хо-зяйственных, ментальных зон народов, которые со своей суверенностью никогда не расстанутся.”
Действительно, суверенизация Великороссии от России — абсурд. Но разве не идеал национально-государственного устройства — универсали-зация гражданских прав и гражданского самосознания (при сохранении эт-нической специфики)? Кроме того, почему нужно обязательно выводить любое национальное своеобразие из каких-то общечеловеческих универса-лий? И почему нужна не национально-государственная специфика, а непре-менно этническая? С одной стороны, авторы настаивают на универсализме, с другой — опираются на этнические различия, пренебрегая социокультурны-ми надэтническими феноменами. Авторы пишут: “Национальность — кате-гория этническая, нация — социально-историческая, государственно-геополитическая.” Почему же несколькими страницами раньше не было этого понимания? Почему русскость отождествляется с этнической гомогенно-стью?
Демонстрируя какой-то полуатлантический и полуевразийский под-ход, авторы обосновывают свое позитивное отношение к грядущему вспле-ску этногенеза. О русской нации, как считают они, можно определенно гово-рить во времени прошлом; в отношении настоящего и будущего высказаться сложно, ибо, как утверждается, пока неотчетливы принципы, скрепляющей нацию государственности. Потому то и русский вопрос не подлежит обост-рению. Более того, заявляется, что Русская идея как модель трансляции мо-дернизации из центра на окраины обанкротилась, сшибка облаченных в на-ционалистическую тогу общечеловеческих и персональных ценностей с на-циональными увенчалась успехом первых. Видимо это и обосновывает “де-мократическое” неоевразийство — попытку модернизации России за счет принятия западных ценностей при цивилизационном лидерстве периферии по отношению к русскому центру.
Авторы (7) объявляют конфронтационной триаду православие — самодержавие — народность. По их мнению вариант новой российской идеологии должен вводить другую триаду: демократия — веротерпимость — солидарность. Непонятно, почему нельзя говорить о православной веротер-пимости, самодержавной демократичности, народной солидарности? Веро-ятно, неоевразийцам все время мерещится, что патриотические установки замыкаются исключительно на русских.
Социокультурный плюрализм, неустранимый в мировой масштабе, авторы (7) пытаются перенести на Россию. И только с этой точки зрения защищается самобытность России, понимаемая как право на свой внутрен-ний плюрализм, включающий помимо элементов западной культуры какие-то еще элементы. Здесь действительно прорисовывается определенное про-тиводействие попыткам европоцентристской цивилизационной унификации. Но очень уклончивое и неопределенное.
Если утверждается, что подданные Российской империи, а затем СССР в отличие от жителей Европы давным давно обладали двойной иден-тичностью (национальной и цивилизационной), то каковы основания счи-тать, что общецивилизационная идентичность — это евразийство? На наш взгляд цивилизационная идентичность у России только русская, соединяю-щая разнообразные этнические идентичности на основе русской националь-ной культуры. Единственно правильный выбор — в русификации России, превращении России в русского государство, соответствующее ее цивилиза-ционной миссии. Проблема понимания России вовсе не заключена в полиэт-низме и поликонфессиональности. Восстановление исконного разнообразия России, выродившегося в XX веке в дурной интерэтнический и интеркон-фессиональный плюрализм, требует самососредоточения национального духа, выделения высших смыслов и их национальных, русских интонаций.
Правда старого евразийства состояла в критике безоглядного запад-ничества и обосновании собственного пути России в мировой цивилизации, рассмотрении русской культуры как синтеза других культур, порождающего уникальную самобытность. Интересны и глубоки были разработки евразий-цев в части причин русской революции, условий ее победы, учения о правя-щем отборе, которые сегодня не только не потеряли своей актуальности, но могут служить прямым руководством к действию по выводу России из кри-зиса. Ошибочность взглядов евразийцев, доказанная временем, состояла в том, что декларированный “исход к Востоку” не состоялся. Восточная циви-лизация не получила возможности сделать существенный вклад ни в культу-ру России, ни в систему ее государственного строительства, что было связа-но как с объективно существующими защитными механизмами русской ци-вилизации, так и с субъективными причинами, порожденными бюрократиче-ской машиной коммунистического режима.
У евразийцев начала века русское еще не растворялось в Евразии, но вектор их внимания уже был обращен к Востоку, что походило на позицию либералов, которые не верили в русскую цивилизацию и искали рецептов прогресса на Западе. Старые евразийцы пытались найти в исламском мире альтернативу безрелигиозному рационалистическому Западу.
Критиков классического евразийства было много и в давние годы. Так, Г.Флоровский писал, что малая правда сочеталась в евразийстве с вели-ким самообманом, что на правильно поставленные ими же вопросы они смогли ответить только “кружевом сомнительных грез” (10). Современные евразийцы малую правду забыли, а грезами упиваются вполне.
“Замысел преодоления русской смуты выдохся и измельчал в евра-зийстве”, — пишет Г.Флоровский. Дальнейшее измельчение и без того мел-кой евразийской идеи дается в издании “Современная русская идея и госу-дарственность” (11). Только там эта мелочность выдается за значительность.
Авторами упомянутого издания делается правильный акцент на то, что старые евразийцы говорили о Евразии, не имея в виду население всего материка, но только территорию России-Евразии, на которой сложился осо-бый мир, отличный от Европы и Азии. Развивается тезис старых евразийцев, говорится об общности судеб всех народов, населяющих эту территорию, и составляющих якобы “суперэтнос” славянских, финно-угорских и тюркских народов. (По этому поводу можно привести слова того же Г.Флоровского, который упрекал евразийцев за увлечение своей оригинальностью и геогра-фическим методом до превращения территории в субъект истории.)
Вполне последовательно излагается экспертами РАУ глубоко по-рочная мысль о том, что после распадения империи русский народ станет только одним из равноправных народов, населяющих государственную тер-риторию. Действительно, старые евразийцы прославляя духовность русского народа, умудрялись рассматривать русскую историю в контексте чингисха-новского объединения народов. Они сводили роль русских к строительству государства во владениях Чингисхана — объединителя народов.
Для привязки тюркских народов к Русской Идее и доказательства их особой роли коммуно-евразийцами РАУ-корпорации делаются две ложные посылки: вывод о неправомерном восприятии прошлого степных народов как дикости и утверждение об особой роль Великой Степи и ее народов в становлении России. В итоге объявляется о том, что “русский этнос преоб-разился в великодержавный и евразийский лишь после выхода на просторы Великой степи и ее хозяйственного освоения и заселения”. Далее имеется и вовсе абсурдная формулировка о том, что именно вышеуказанная причина дала образование т.н. “красного пояса” — зоны, в которой избиратели оказа-ли максимальную поддержку коммунистическим кандидатам на выборах 1993 г.
А вот и тезис, смыкающих позиции российских “демократов” и “ев-разийцев”. Говорится (вслед за Н.С.Трубецким) о том, что права нерусских народов СССР уже никак не могут быть отняты и любые попытки сокраще-ния этих прав вызовут якобы состояние длительной и тяжелой борьбы. Так обосновывается закрепление русского народа в качестве бесправной тягло-вой силы “евразийской цивилизации”.
Неслучайно общеевразийским национализмом считается этническая индифферентность.
Пожалуй единственная яркая критическая работа по современному евразийству — развернутая статья А.Руцкого (12). Руцкой пишет, что “вне-национальное евразийство — это решение не на много лучшее для России, чем либерально-космополитическое”. Поэтому проект евроазиатского союза — не что иное, как попытка узаконения предыдущих разделов Российского государства и расчленения русской нации. У современных евразийцев мечты о континентальном единстве народов очень походят на мечты о воспитании “советского человека”. Им не понять, что русская православная идея имеет вселенский характер, и по сути своей является духовным стержнем единства народов на территории исторической России.
Усиление сторонников евразийства в патриотическом движении ха-рактеризует противоборство с либеральными западническими идеями негод-ными методами. Евразийство уводит движение от насущных проблем — собственно русских, от православной русской идеи, от восстановления на-циональной традиции. Евразийство снимает Русскую Идею в качестве циви-лизационной альтернативы “атлантизму” и “пантюркизму”, оставляя терри-торию России в качестве полигона для разрешения спора между ними.
Новое евразийство объявилось во властных структурах России не как философское или политическое течение, обращенное к наследию старых евразийцев, а как поверхностное обоснование интеграционных инициатив в рамках СНГ. Прежде всего, это была инициатива номенклатуры постсовет-ского Востока, ощутившей свою ненужность ни Западу, ни традиционному Востоку, почувствовавшей внутриполитическую несостоятельность. Ини-циатива нашла отклик среди ищущих свое лицо (точнее — новую маску) политиков России.
В целях текущей политической конъюнктуры старое евразийство представляется как единая система взглядов на “сотворчество народов” Ев-разийского континента. Но тут сразу намечается противоречие: старые евра-зийцы явно предпочитали критиковать западную цивилизационную систему и отдавать предпочтение Востоку, к которому Россия должна была повер-нуться лицом. У новых евразийцев все наоборот. Взгляд восточных евразий-цев уперся в Россию, отгораживающую их вожделения от западной цивили-зации. Обращение российских евразийцев к Востоку оказалось лишь ответом на этот пристальный взгляд.
Если старые евразийцы решительно противостояли “недугу европеи-зации”, то новые не видят в западничестве ничего дурного. Для них евразий-ская интеграция служит лишь способом консолидировано добиваться прича-стности к Европе.
В идее старых евразийцев современным политикам импонирует как понятие о сильной государственной власти, так и представление о ее гибко-сти, отражающей местные нужды. Теперь это представляется как попытка отстоять самоценность великого государства на началах “демократического межнационального консенсуса”. Межу тем, старые евразийцы говорили как раз об особом типе демократии в России, которое заключается не в народо-правстве, а в особой стратегии власти, опирающейся на моральную под-держку народа (“демотия”, народность).
Обобщенно можно выразить новое евразийство следующими уста-новками:
1.Признание проблемы самоидентификации как важнейшей для ци-вилизационного комплекса евразийства. Попытка видеть эту самоидентификацию в будущем единстве, позволяющем жителям Евразии гордо заяв-лять: “Я евразиец!”. Концепция континента-родины, единой для всех наро-дов.
2.Пересмотр истории. “Стереотип” татаро-монгольского ига предла-гается заменить тезисом о славянско-тюркско-монгольском дуализме, кото-рый был фундаментом Евразии. (В этом тезисе позиция старого евразийства все-таки в какой-то мере наследуется.)
3.Привязка к русской культуре культуры тюркских народов в каче-стве ее первоисточника и одновременно “демократическая” трактовка евра-зийства (в противовес “географической”), опирающаяся на общечеловече-ские ценности.
Согласно взглядам новых евразийцев оказывается, что идеи инте-грации отнюдь не противоречат идеям академика А.Сахарова, предложивше-го в свое время свою концепцию союза евроазиатских государств вместо СССР. Между тем, известна идея А.Сахарова, предлагавшего решить про-блему самоопределения различных регионов СССР через местные референ-думы, которые должны были определить, жить ли стране единой или быть расколотой на мелкие дробности. По всей видимости, отношение к сомни-тельным государственным идеям А.Сахарова (его нравственные идеи мы не подвергаем сомнению) как раз и отделяет старое евразийство от нового.
Парадокс нового евразийства состоит в том, что обоснование инте-грации бывших республик СССР в его концепции (если эту хаотическую систему взглядов можно назвать концепцией) должно сочетаться с оправда-нием распада СССР. Вспоминается давний тезис о том, что “прежде чем объединяться, нужно размежеваться”. Этот тезис осторожно выдвинул в оправдание распада СССР лидер партии ПРЕС и сторонник неоевразийской интеграционной идеи С.Шахрай (здесь и далее обсуждается и цитируется (5)). Он оправдывает распад СССР тем, что центробежные силы были слиш-ком мощными; утверждает, что судьбу СССР решили не три человека в Бе-ловежье, что ее решила История.
Вместе с тем, сам С.Шахрай и другие неоевразийцы вовсе не проти-востояли центробежным силам, они были вместе с этими силами и даже составляли костяк команды разрушителей единой государственности. Сейчас же, после очевидного провала политики разрушения и расчленения, С.Шахрай со своей партией и своими единомышленниками находится среди охотников списывать все свои просчеты и преступления на Историю.
Неоевразийцы, оправдывая разрушение СССР, часто ссылаются на сомнительный с правовой точки зрения украинский референдум 1 декабря 1991 г., на котором жители республики голосовали за независимость и тем самым якобы решили вопрос о дальнейшем распаде страны. На это можно возразить тем, что в нормальной государственной системе такие референду-мы невозможны, ибо власть должна защищать граждан в том числе и от ре-гионального сепаратизма. Не выполнив эту функцию, центральная власть в лице взявшего на себя всю полноту ответственности Б.Ельцина и его сорат-ников (теперь ставших евразийцами) ввергла страну в Смуту. Окружение Президента, его администрация, крупные правительственные чиновники, осваивая еразийство, говорят о том, что СНГ остановил неконтролируемый распад и создал основу для реинтеграции. С тем же успехом можно говорить и о том, что СНГ стал формой легитимации распада, закреплением его ре-зультатов.
Всегда среди умеренный сторонников определенной идеи найдется хотя бы один неумеренный, который нечаянно выскажет всю правду, вы-строит не слишком приличные доводы откровенно и рельефно. Так, вторит С.Шахраю М.Урнов (Аналитический центр при Президенте РФ). Он полага-ет, что интеграция началась как раз с российской Декларации о суверенитете. Мол, это сразу нормализовало отношения внутри бывшего СССР. А второй шаг по созданию предпосылок к интеграции — Беловежское соглашение. Мы снова видим здесь знакомый тезис о размежевании перед объединением, только более откровенно высказанный.
Другие “откровенные” неоевразийцы изобретают, например, такое обоснование рассыпания СССР: “74 года его (поскольку говорится об СССР, то цифра несколько неточна — А.С.) существования не смогли убедить на-циональные республики, входящие в его состав, что подобная форма госу-дарственности является для них приемлемой.” Можно возразить, указывая на то, что именно эти годы вместе с выпавшими на долю народа испытания-ми как раз и доказывают, что форма государственного устройства была вы-брана чрезвычайно стойкая и устраивающая “национальные республики”.
Веские возражения можно привести и против аргумента о том, что “нельзя жить по единым законам от Чукотки до Карпат, от Архангельска до Батуми”. Как раз можно и должно на больших геополитических про-странствах жить именно так! В противном случае, нет никакой разницы ме-жду Батуми, Чукоткой и Москвой в их претензиях жить по особому право-вому распорядку. Именно реализация тезиса об отсутствии эффективной дальнодействующей силы закона подорвало единство государства и привело в конечном итоге к малоприличному торгу властных группировок по вопросу о неизбежной интеграции. (Отметим, что и “короткодействующая” сила за-кона в этом случае исчезает. Москва, да и многие другие регионы центра России, начиная с 1991 г. , в лице своего чиновничества избавилась от необ-ходимости соблюдать российское законодательство.)
В этом торге, тем не менее, снова утверждается, что полную эконо-мическую интеграцию можно каким-то образом совместить с полной поли-тической независимостью. Что же это, если не закрепление номенклатурной ренты в многочисленных парламентах, правительствах, посольствах и пр.? Что же это, если не игры номенклатуры, ничего общего с национальными интересами России и цивилизационными интересами евразийского про-странства не имеющие?
Если говорить о действительных источниках популярности евразий-ских идей, то, скорее всего, они связаны с чувством самосохранения, обост-рившимся у правящих группировок стран СНГ в процессе разложения госу-дарственности в этнических улусах постсоветской выделки.
Если в своих общих стратегических установках новые евразийцы предпочитают ясно не определяться, то технологические интеграционные схемы (законопроекты, соглашения и пр.) разрабатываются ими подробно и в большом количестве.
Можно выделить следующие характерные черты политических тех-нологий неоевразийцев:
— доходящее до болезненности внимание к политическому сувере-нитету (исповедание принципа “федерализма”, сочетающего разговоры об интеграции и испуг даже перед конфедеративными соглашениями);
— стремление к формированию наднациональных органов в эконо-мической, политической, военной и судебной сферах, которые допускаются пока лишь до выполнения декоративных функций;
— стремление к выравниванию правового статуса граждан в сочета-нии с жесткими политическими границами, позволяющими проводить обо-собленную этнополитику.
Если российские евразийцы воодушевлены найденными, открытыми вновь философскими формулами, то евразийцы других частей СНГ более сдержаны и постоянно “осаживают” своих не в меру оптимистичных коллег. Они говорят о том, что конфедеративное объединение — это далекая конеч-ная цель интеграционного процесса. По всей видимости, именно такой — растянутый и бессмысленный с государственной точки зрения процесс, и предполагал своей инициативой о Евразийском союзе Н.Назабраев, прези-дент Казахстана. То же самое имеет в виду Украина, объявляя, что нельзя начинать интеграцию сразу с обсуждения вопроса о конфедерации. Украин-ским государственным мужам больше по душе длительные проработки гло-бальных идей на бессчетных международных конференциях. А пока они торгуются из-за Черноморского флота, спешно украинизируют Крым, наса-ждают в русских областях преподавание на украинском языке, переписыва-ют историю... Казахстан же остается в соответствии со своей Конституцией “формой государственности самоопределившейся казахской нации”...
Н.Назабраев со своим проектом Евроазиатского союза предпочитает не определяться с целями интеграции. Он выдвигает некую технологию, которая сводится к созданию “кормушки” в виде общего парламента с прак-тически бесперспективным способом принятия решений квалифицирован-ным большинством (правда, исключая право “вето” для каждого “нацио-нального” фрагмента такого парламента). Кроме того, предполагается авто-матическое изменение гражданства вместе с изменением места жительства. Здесь преследуется цель подменить, замотать вопрос о предоставлении двойного гражданства русскому населению на территории того же Казахста-на.
Среди новых евразийцев иногда слышны голоса скептиков, прагма-тическим чутьем улавливающих бесперспективность длительных дебатов, на которые История не отпускает времени. Например, отмечается, что отмеже-вание от Европы, особенно в экономической области, с распадом СССР только усилилось. Оказалось, что в Европе нас не ждали. Вместо подключе-ния к НАТО, ЕЭС, Европейскому союзу, России предложена лишь бессо-держательная программа “Партнерство во имя мира”. СНГ не рассматрива-ется в качестве субъекта европейской, да и мировой политики. Были надеж-ды на то, что распад СССР позволит некоторым республикам (точнее неко-торым группировкам) играть достойную роль в Азии. Но там с интеграцион-ными инициативами оказалось еще сложнее. Таким образом, быстрая рес-таврация единства на просторах бывшего СССР представляется единствен-ным путем восстановления стратегической стабильности и национальной самодостаточности.
Интеграционным процессам противодействуют иррациональные ам-биции удельных номенклатур, размытость их представлений об общенацио-нальных, гражданских, государственных интересах, да и своих собственных. Значительную роль в подрыве интеграционных процессов играет эгоцентри-чески настроенная интеллигенция, утверждающее свое бытие в системе го-сударственной власти через обоснование этнократических основ государст-венности.
Политические прагматики (член Президентского совета Э.Паин и др.) говорят о том, что внутри Российской Федерации перепады в экономи-ческом развитии и цивилизационном уровне регионов не меньше, чем между странами СНГ. Между тем, во всех странах СНГ по отношению к интеграци-онным процессам распространена политическая апатия и положительная реакция общества на объединительные инициативы возможна только при условии явных улучшений экономического положения. Если интеграция будет давать плоды в этой области, она будет поддержана “низами”. Но для “низов” России существует опасность того, что все бремя интеграции цели-ком будет возложена именно на Россию.
Это второй веский момент, препятствующий интеграции. Хотя он опирается на ложную дилемму: либо сосредоточиться на внутренних про-блемах России, либо — на проблемах реинтеграции. Мол, если не сделать выбора между этими двумя направлениями, политический курс будет зигза-гообразным и хаотичным. Как будто не существует возможности вести взвешенный курс, учитывающей реальность государственной раздробленно-сти как на уровне постсоветского пространства, так и на уровне Российской Федерации! Да и кто должен делать выбор? Если даже вице-премьер С.Шахрай не решается сделать такой выбор для себя, то что же говорить о более мелких фигурах, о “низах”, у которых толком никто и ничего не соби-рается спрашивать?
Ответ “низов” достаточно очевиден. Опыт белорусского референду-ма, сближающего славянские народы, говорит о многом. Поэтому и мечется номенклатурная верхушка от космополитических теорий к интеграционным идеям, находя промежуточное положение в идеях нового евразийства.
Два тезиса разоблачают несоразмерный (демонстрируемый напоказ) энтузиазм неоевразийцев:
1.Построения евразийцев прежних времен — это миф, который хотя и может быть использован при создании суперэтноса, нации, культуры, но не достаточен для создания государства.
2.Правовые формулы современного евразийства, вырванные из контекста истории и системы права (конфедерация, федерация, союз и пр.) по своим политическим последствиям могут иметь большую разрушительную силу (оба тезиса принадлежат члену Президентского совета А.Салмину).
Если уж говорить о реальной, а не мифологической интеграции, то речь должна идти о поддержке тех структур (общественных и государственных), которые уже являются субъектами интеграции. Если говорить о духовной и культурной общности, то ее надо подкреплять государствен-ными решениями, касающимися, прежде всего, внутренних вопросов. Иначе фантомное ощущение переполосовавших Большую Россию цивилизацион-ных границ будет усиливаться. Доказательство общности интересов России, Украины, Белоруссии, Казахстана не требует привлечения философского наследия — оно очевидно с точки зрения государственных и общенацио-нальных интересов (тем более, если не считать, что за два-три года на терри-тории СССР родилась целая плеяда жизнеспособных наций).
Потребность в интеграции не столь очевидна для части удельных “верхов”, которые все еще надеются приобщиться к европейскому цивилиза-ционному пространству. Они хотели бы “въехать” в Европу, да вот беда — дальше России в Европу не пускают. Отсюда и недовольство, недоверие к интеграции, не несущей в обозримом времени для СНГовских “верхов” ев-ропейского образа жизни.
В обсуждениях наших евразийцев случайно выговаривается, что на-циональные элиты в процессе интеграции должны идти на принятие общих критериев собственной эффективности. Вот это действительно всерьез вы-сказанная правда. Не удовлетворившись эффективностью в своих этнических улусах, этнократические режимы мечтают подключиться к “эффективности” российских кланов, столь удачно выдаивающих свою страну, но побаивают-ся впускать на свою территорию сильных (“эффективных”) конкурентов. Поэтому всерьез интеграционные процессы будут запущены только в тот момент, когда будет гарантировано “право” республиканских номенклатур или когда распад удельной государственности выведет на политическую арену новые элитные слои, готовые делать себе политический капитал имен-но на реальной интеграции.



Кому жмет имперский ошейник


Недостатка в обличителях Империи в современной России нет. За-рубежные и отечественные ученые и журналисты стремятся встать в пози-цию побеждающей тенденции, предполагая, что современная Россия возник-ла в процессе распада империи и национального возрождения народов быв-шего СССР.
Вот целый букет высказываний авторитетов всех мастей на счет Им-перии:
“Патриарх” диссидентов Александр Солженицын: “Нет у нас сил на Империю — и не надо, и свались она с наших плеч; она размозжает нас, и высасывает, и ускоряет нашу гибель.” (14). Концептуалист, математик-компьютерщик академик Никита Моисеев: “...нам открыты еще не плохие, хотя далеко не имперские дороги!” “Имперская ноша чересчур тяжела, да и немного сулит гражданину “имперской нации” (15). Генерал и кандидат в президенты-1996 Александр Лебедь, сменивший маску державника на маску  радикального либерала: “...имперские часы остановились во всем мире.” “Эпоха империй кончилось.” (16). “Мы должны окончательно содрать с Рос-сии имперскую маску” (из интервью, данного в США в декабре 1996). Из-вестный социолог и публицист Игорь Клямкин: “Русский народ, как и дру-гие, успел разочароваться в имперской власти” (17). Записной “демократ” Александр Янов: “Россия переживает коллапс вековой имперской цивилиза-ции, распад всех традиционных ценностей” (18). Большой “друг” СССР, американский политик Збигнев Бжезинский: “Россия может быть либо импе-рией, либо демократией. Быть и тем, и другим она не может.” (там же). Ель-цинский аналитик Вячеслав Никонов: “России надо преодолеть не наследие последних 70 лет, а тысячелетнюю традицию авторитарной власти.” (19).
Каждому из этих высказываний соответствует некая нелепость, вы-являющее полное непонимание автором того, что есть Империя.
Например, статья академика Моисеева называется “Агония России. Есть ли у нее перспективы?” Про перспективы агонии или перспективы Рос-сии идет речь? Из статьи кажется следует, что про перспективы России... Статья генерала Лебедя называется “Закат империи или возрождение Рос-сии”. Воспринять “или” можно в том смысле, что закат империи несовмес-тим с возрождением России, то есть возможно лишь имперское возрождение. Впрочем, текст статьи говорит о том, что автор имел в виду совершенно обратное. Статья Клямкина и его соавтора называется “Кому в России нужна империя?” звучит в виде вопроса, но вопросов не вызывает. Если две первые статьи приобретают антиимперский характер в поисках лучшей доли для России, то третья враждебна русской государственности во всех аспектах.
Если анализировать труды приведенных авторов подробнее, то ока-жется, что противление имперской модели государственного единства ведет-ся с позиций специфической политической философии, весьма причудливо сочетающей европейскую политическую риторику с оправданием сепара-тизма и разворота России на восток.
Например, вслед за многими современными авторами, Моисеев ис-пользует термин “империя” лишь как обрывок неких идеологем — “империя зла”, “имперские амбиции”. Идеологемы позволяют не задумываться над типами государственного устройства исторических Империй и полезности их опыта для современности, закрывать глаза на устойчивость имперских госу-дарственных и общественных моделей. Это выгодно лишь для рассуждений, не обремененных поисками истины.
Отказаться от мечты об Империи — все равно что отказаться от соб-ственной нации. И Моисеев отказывается: “...я отбрасываю все попытки обсуждения возможных путей с любых имперских и квазиимперских пози-ций. Любая мессианская позиция, будь то с коммунистическим, капитали-стическим, православным или каким-либо иным “фундаментом”, сегодня утопична, непривлекательна, а следование ей смертельно опасно для любой нации.” Истинный патриотизм Моисеев видит в искании достойной жизни в мировом сообществе, в том, чтобы “найти среди горьких реальностей наи-менее горькую”.
Для неоевразийца, приписывающего мировым тенденциям свойства непреодолимых закономерностей, к которым можно только приспосабли-ваться, это вполне понятная позиция. Совместить ее с Русской Идеей, ищу-щей достойной жизни в опоре на высшие ценности, конечно же, невозможно.
Моисеев, будучи ученым-прагматиком, легко опровергает сам себя, как только задумывается не над малопродуктивными измышлениями, а над задачами государственного строительства. В одном из своих интервью (20) Н.Моисеев рассказывает о своих предложениях М.Горбачеву, в которых одним из требований успешности перестройки указывалось сохранение “им-ператорской” власти генсека. Этим он продемонстрировал некоторое смут-ное представление об имперской власти и ее благотворности для государст-венного управления. К сожалению, эта интуитивная догадка в дальнейшем не нашла у Моисеева рационального продолжения.
Александр Лебедь вместе со своими консультантами из команды Чубайса, пишущими ему статьи, также использует термин “империя” как идеологему, которая, впрочем не имеет под собой никакой идеологии. Рас-сматривая термины “монархия”, “империя”, “республика” как этикетки, он тут же отдается игре в эти этикетки. Вполне в духе “этикеточного” понима-ния имперской формы политики, генерал Лебедь видит в империи лишь не-обузданный процесс “пожирания” чужих территорий.
Такое понимание возможно лишь при полном игнорировании рус-ской истории. Только в качестве нарочитого издевательства можно принять тезис о том, что большевистское государство стало высшей формой прояв-ления имперскости России. Представлять слом всего строя русской жизни в результате нескольких этапов предательства (от прямой измены Родине до вытаптывания русской культуры) в качестве органичного завершения импер-ского строительства — значит вовсе не понимать что есть существо нацио-нальной безопасности, что необходимо защищать от разнообразных угроз.


Между тем, вполне очевидно, что объектом защиты является опре-деленный уклад жизни, обеспечивающий нации долговременную стратегию успеха, достойного существования и сохранения своей вселенской миссии. Представлять тягчайшее преступление против России в качестве перехода к последней стадии тупикового пути развития, отождествлять имперскость с интернационализмом — значит вовсе ничего не понимать.
Вот до чего примитивное понимание наиболее устойчивой формы государственного правления у Лебедя — нет территориальной экспансии, значит нет и империи. Значит вовсе не имперской политикой является доми-нирование на товарных и финансовых рынках СНГ, не имперский подход демонстрируется культурной экспансией. Это все, по Лебедю, политика на-ционального государства, экономящего силы, чтобы не тратиться на удержа-ние чужого. Понятие культурного империализм ему не ведомо.
А что же это такого чужого увидел Лебедь в Российской империи? Может быть территории Средней Азии, окультуренные и индустриализиро-ванные русскими? Поди ж ты, и Прибалтика, вдруг возникшая как геополи-тическое явление только в ХХ веке — тоже чужое? Наконец, и Украина с Белоруссией, заселенные субэтносами русского народа (в другой терминоло-гической трактовке — этносами русской нации), — тоже чужое?
Дальше — больше. Чужими оказываются и Чечня, и Татарстан. А за ними проглядывают в качестве чужой земли Башкирия, Якутия, Калмыкия и т.д. Что же остается у России нечужого? Какой-то обглодок из чисто русских областей! За Лебедя договаривает Найшуль (21). Он полагает, что полиэтни-ческие государства должны разбиться на монокультурные национальные государства. Что это значит для России — вполне понятно. То же, что для СССР — Беловежский сговор.
Таким образом, имперский ошейник жмет всем недоброжелателям России, русофобам, федералистам, сепаратистам. А еще — неучам, не знаю-щим и не желающим знать ни истории, ни современного состояния дел.
Но есть еще один тип противников империи — противников, связан-ных иным способом освоения идей русского национализма. Это потенциаль-ные союзники имперской идеологии, и с ними стоит искать общий язык.
Попытка со стороны некоторых современных теоретиков русского национализма превратить понятие “империализм” в синоним понятия “ин-тернационализм”, предпринимаемая некоторыми национально ориентиро-ванными мыслителями, с нашей точки зрения также совершенно некоррект-на. Хотя противопоставление империализма и этноцентризма действительно вполне актуально. Но ведь национализм и этноцентризм — тоже вещи раз-личные.
Империализм, по нашему мнению, глубоко национален и национа-листичен. Империализм как раз и есть форма выражения высшей идеи на-ции, имеющей общепланетарный масштаб, выражение устремления к экс-пансии собственной культуры (только так можно остановить чужую экспан-сию) и к общемировому доминированию (только так формируется центр силы, с которым считаются). Многонациональных Империй никогда не бы-ло. Империи всегда опирались на ведущую нацию, получающую вместе с ведущей ролью и привилегию культурного, общественного и экономическо-го доминирования (последнее, правда, было не всюду и не всегда).
Узкий этноцентризм — то, что свойственно чеченцам и якутам. Рус-ская нация — не этнос (хотя и имеет явные этнические корни, этнические признаки и этнический состав). Нация отличается от этноса не только тем, что она — сложное, а этнос — простое, но и тем, что она является открытой системой (не путать с теорией “открытого общества), ведающей высшие смыслы своего бытия, а не упертой в быт (почву), подобно этносам. Империя — форма бытия национальной мечты.
Русская империя вовсе не вынуждена спрашивать у чеченца соизво-ления на свое существование. Это скорее свойство СССР, который империей не являлся, пробавляясь интернациональным мифом о дружбе народов. Им-перии не свойственен и федерализм с его разделением суверенитета. Для Империи суверенитет всегда един, хотя глубина его в силу политических обстоятельств может быть различной (например, Украина после присоеди-нения к России много лет не платила налогов в казну и управлялась гетмана-ми), но все что касается собственно государственного суверенитета — свято.
В указанном смысле вполне приемлем и логичен термин национал-империализм, выражающий стремление нации к доминированию.
Здесь недурно снова попытаться помирить православных и язычни-ков. Последние часто повторяют, что монотеизм разрушал кастовую систе-му. Причем, под кастой понимается нечто не совсем совпадающее с перво-начальным смыслом этого понятия, а скорее некоторая аналогия, почти тож-дественная сословию. Но тогда указанное утверждение это совершенно не-верно.
В одной из блестящих работ В.Махнача (22) приводятся многочис-ленные примеры наиболее устойчивых государственных образований, в ко-торый система государственного управления встраивала в механизм управ-ления аристократию и демос, выключая из него охлос (босяков) и увенчивая пирамиду власти персоной монарха, олицетворявшего также и духовную власть. Так что с точки зрения православных националистов квазикастовая сословная схема также необходима. Только без выдумывания проектов но-вых религий вместе с неизвестно откуда берущимися жрецами.
Латинское слово imperium означает вовсе не экспансию, а суверени-тет, управление, командование. В свое время Вашингтон говорил о США как о “восходящей империи”, имея в виду национальное становление (23).
Что касается имперских дорог, то они нам открыты или закрыты лишь в силу нашего желания или нежелания по ним идти. Воля и мудрость, героический и творческий порыв открывают пути в Империю. Кроме того, гражданин имперской нации получает в Империи главное — ощущение свя-зи времен и мировой значимости собственной культуры, а значит и собст-венного бытия. Гражданин Империи преодолевает не только бытовую огра-ниченность повседневности, но и замкнутость во времени своего физическо-го бытия. Он связан с предками и будущими поколениями, он чувствует их присутствие в настоящем.

 


Литература


(1) C.Лейкофф, Оппозиция “суверенитет- автономия” в условиях федерализма”: выбор между “или — или” и “больше-меньше”//  Полис №1, 1995 с. 177.
(2) Jтчет о сессии Колледжа федералистских исследований// Полис №5, 1994, с.153.
(3) Д.Дж. Элейзер. Сравнительный федерализм// Полис №5, 1995.
(4) О.Ю.Аболин, Всемирный и европейский федерализм// Полис №5, 1994 с.142.
(5) Материалы “круглого стола” “Перспективы евразийской инте-грации”, 14 июня  1994 г., М.: Партия российского единства и согласия, Дипломатическая академия МИД  РФ, 1994.
(6) См.,  например,  А.Арапов,  Я.Уманский,  Евразийство  на постсоветском Востоке// “Полис”, №4, 1992.
(7) В.В.Ильин,  А.С.Панарин,  А.В.Рябов,  Россия — опыт нацио-нально- государственной идеологии, М.: Изд. МГУ, 1994.
(8) Евразийская хроника.  Вып.IX, 1927, с.28.
(9) А.С.Панарин, Новое прочтение старой идеи// Этнополитический вестник, №1,1995.
(10) Г.Флоровский, Евразийский соблазн.//  Русская идея, М.: Искусство, 1994, т.1, с. 305.
(11) Современная  русская  идея  и государственность, М.:РАУ-корпорации, 1995.
(12) А.Руцкой, Россия: соблазны и надежды// Соборная  монархия №6-7, спецвыпуск, апрель 1995 г.
(13) В.Пастухов ”Pro et Contra”, осень 1996, с.19
(14) А.Солженицын, Как нам обустроить Россию.
(15) Н.Моисеев, Агония России. есть ли у нее перспективы?// “Зеленый мир”, Специальный выпуск №12, 1996.
(16) А.Лебедь. Закат империи или возрождение России// Сегодня 26.04.96
(17) И.М.Клямкин, Т.И.Кутковец, Кому в России нужна империя?//  Сегодня  01.02.96.
(18) А.Янов, “После Ельцина”, с.16. См. также комментарий на эту книгу — А.Кольев, Демократический стриптиз// Русская перспектива, М.:1996.
(19) В.Никонов// Московские новости, апрель 1995.


 



  Комментарии читателей
20.01.2006 17:52:06
Михаил

Где же окончание статьи???
Андрей Савельев: Исправил. Статья-то старинная...



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100