статьи
  Статьи :: Статьи в журнале Русский Дом
  
  Граненая ложь
07.11.2003


Предательство, осуществленное рядом писателей-фронтовиков ужасно его “тиражностью”, образцовым характером в качестве некоего “примера для юношества”.

Граненая ложь


Предательство памяти о Великой Отечественной войне ветеранами – самое изощренное предательство. Предательство, осуществленное рядом писателей-фронтовиков ужасно его “тиражностью”, образцовым характером в качестве некоего “примера для юношества”. Основная масса ветеранов не имеет возможности ответить на это предательство. Тем временем, личные переживания писателя, сильно искаженные временем и частными впечатлениями, превращаются в документальные свидетельства, принимаемые на веру теми, кто формирует у граждан образ войны.


Мы коснемся лишь одного “произведения” – речи писателя Даниила Гранина перед немецкими историками в Карлсхорсте, на месте подписания акта о капитуляции гитлеровских войск. Текст выступления был опубликован “Международной еврейской газетой” (июнь 2003, №23-24).


С чего начинает писатель свою речь о войне? С подтверждения распространенного мифа о безоружности Красной Армии. Будущий писатель ехал на войну без оружия. А потом выменял за пачку “Беломора” две гранаты и саперную лопатку. Потом, правда, писатель не обмолвился, довелось ли ему воевать без оружия. Скорее всего нет. Просто ополченцев не успевали вооружить при отправке. Писатель же создает миф о безоружности и тут же обрывает повествование, переходя к другим сюжетам. Этот же считается оконченным и свидетельствующим без всяких выводов: СССР воевал “голыми руками” против немецких танков.


Следующая нелепость – эпизод с выговором, который Гранин получил за несанкционированный выстрел из 122-мм орудия. Через полвека писателю кажется, что не было снарядов – вот ему и досталось. Но выволочка от начальства была связана, скорее всего, с другим – с преждевременным обнаружением огневой точки. Что касается снарядов, то никакой командир орудия не дал бы стрелять из пушки “для пробы”, если боеприпасов действительно не хватало. Это вопрос жизни и смерти в бою. Странно было бы считать, что такого простого понимания ситуации на войне не было.


Трагедию первых месяцев войны Гранин преподносит в соответствии со своим личным опытом: мол, защищали страну только грудью, больше ничего, мол, у армии не было. Потом сравниваются рационы солдат блокированного Ленинграда и окруживших его фашистов – далеко не в нашу пользу (здесь баланда, там – коньяк к Рождеству). Оттого, якобы, и потери – нечем было воевать, нечего было жрать. Все просто. Немецким историкам это должно сильно облегчить работу – не надо знать ни о стратегических просчетах Сталина, ни о высокой боевой готовности войск вермахта, ни о таланте гитлеровских генералов, ни о массовом предательстве прибалтов, западных украинцев, ни о всеевропейской экономической поддержке фашистской армии. Все просто: русским нечем было воевать! Так сказал крупнейший русский писатель и очевидец.


Что больше всего привлекло внимание писателя на войне? Кофе, захваченный еще горячим в одной из немецких землянок и рулон туалетной бумаги. “Мы понятия не имели, что такое туалетная бумага, - мы и газетами-то не могли подтираться, потому что газеты нужны были для самокруток”. Это говорится, напомним, перед историками.


Потрясение от признаков чужого достатка писатель пронес через всю свою жизнь, к концу которой мысли о жратве вытеснили все остальные. Приведя подробные данные о рационе фашистов, Гранин затем говорит: “С первого дня войны мы испытывали унижение от своей нищеты. Нам лгали начальники, газеты, сводки. Мы воевали с фашистами, как тогда их называли. Но злость наша была обращена и к бездарному нашему командованию, и к тому многолетнему обману, который постепенно раскрывался перед нами”.


Обратим внимание на это “как тогда их называли”. Надо полагать, что теперь Гранин фашистов так не называет, а знает какое-то другое имя для солдат, противостоящих русским в той войне. Сразу за этим оборотом следует разоблачительная тирада в адрес своей страны, которая отражает скорее не обстановку войны, а обстановку в голове запутанного либеральной пропагандой человека, который уже готов считать свой народ источником всех бед людских – по крайне мере, не меньшим, чем фашисты.


Потом Гранин, будто опомнившись, вспоминает об уверенности в победе, которая была у советских людей с первых дней войны и никогда не пропадала. Эта уверенность, каким-то образом, сочетается в “катинке”, рисуемой писателем, со злобой на свою страну. Откуда же взялась эта уверенность? Писатель будто не знает. И делает осторожное предположение о некоем “чувстве высшей справедливости”.


И тут Гранин, профессиональным чутьем угадывая важное, приводит поразительный пример из своей боевой жизни. Один из его командиров в ополчении остался в окопе, когда все бежали. Он сказал: “Больше не могу отступать. Стыдно”. И бился до смерти. А Гранин сотоварищи, как выходит, бросили командира. Им было не стыдно.


Может в этом-то и есть причина катастрофы первых месяцев войны – многим было не стыдно бежать? А измотали фашистов в отчаянных боях те, кому было стыдно? Да так оно и есть, иначе и быть не могло! Победа не могла быть обеспечена иным путем. И это знают не только писатели, не только ветераны. В этом уверены и те, кто имеет внутреннее чувство правоты русской Победы, как бы ни была она тяжела, как бы не довлели над нами “разоблачения” сталинского режима и “окопная правда”.


Писателю можно было бы простить саморазоблачительный эпизод, признав его запоздалым актом покаяния. Этому мешают последующие слова: “Наша война вначале была чистой. Это потому, когда мы вступили в Германию, она стала грязной. Любая война, в конце концов, вырождается в грязную. Любая война с народом, в сущности, обречена, и это мы тоже узнали на своей шкуре – в Афганистане и Чечне”.


Приведенный фрагмент выступления пред немецкими историками представляет собой прямой поклеп на Россию и русских, прямое предательство памяти павших, освобождавших Европу от фашистской чумы. Это и предательство наших солдат, воевавших в Афаганистане и Чечне. Им и всей России брошено обвинение в “грязной войне”. И не в сердцах в кухонной беседе, а публично. И не перед своими, которые поймут и простят горечь от русской трагедии, а перед теми, кому как на заказ Гранин принес на блюде “разоблачение” собственного народа, будто бы участвовавшего в “грязной войне” на территории Германии (вспомним, фашистской Германии!), Афганистана, Чечни.


Дальше – больше. Оказывается, нам Победа помешала “понять свою вину перед народами Прибалтики, перед народами, которых высылали, перед узниками наших концлагерей”. Все в одну корзину ссыпал писатель – все претензии к своему народу, все басни и байки о его вине. И тем предал Победу, означив ее как невыгодную в сравнении с поражением Германии, которая потом каялась в грехах и замаливала их всеми средствами (так ли уж добровольно?). Русским Гранин вменяет нетерпимость – неусвоенность того урока, который, будто бы, пришелся ко двору у немцев. Мы, мол, нетерпимы! Потому что победили…


И чем попрекает нас Гранин – тем, что у нас кладбища воинов безымянны, а главная могила – Неизвестного солдата. В противовес – пример ухоженных немецких кладбищ. Будто не знает писатель как “безымянными на штурмах мерли наши”, будто не ведает о безымянных немецких могилах в наших просторах. Ради чего этот упрек? Ради оправдания размножающихся аккуратных немецких обелисков на нашей земле, будто бы воспитывающих подрастающее поколение в нужном духе – это уже не могилы врагов, а всего лишь могилы “жертв фашизма”.


Небольшое выступление Гранина тотально лживо, оно противоестественно для фронтовика. В нем выражена болезнь духа, заплутавшего в чужой лжи и сделавшего эту ложь своей. Слышали бы все это ветераны… Да они бы вышвырнули писателя вон, поднявшись против него на своих костылях! Они бы плюнули ему в лицо, если не смогли бы встать на ослабшие ноги. Но они уже не смогут – Гранин выступал далеко, в Карлсхорсте. Он живет не той жизнью, что несчастные русские старики, у которых отняли Родину, а теперь отнимают и Победу.


Вступиться за нашу Победу, за наших павших, за наших стариков должны мы – послевоенные поколения. Мы не можем отдать нашу Победу на поругание переживших свой талант писателей (не один Гранин раскрылся в этой теме на исходе жизни, были и другие писатели – самые славные в советскую эпоху). Вопреки обуявшему некоторых писателей маразму, мы должны сделать отношение к войне и Победе критерием оценки гражданской зрелости и нравственной полноценности. Победа – наше национальное достояние.


Защищая Победу от наветов, мы защищаем Россию и чаем новых побед в национальном возрождении.


Русский дом №11, 2003



  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100