статьи
  Статьи :: Продуктивная политология
  
  Что такое политика?
07.12.2003


Обыденное представление о политике чаще в современных условиях связанно с постоянным присутствием “второй реальности”, создаваемой средствами массовой информации.

Что такое политика?


Статья представляет собой компиляцию из других работ автора и подготовлена для издательства “Покров”, готовящего сборники для учителей


Политика как миф

Обыденное представление о политике чаще в современных условиях связанно с постоянным присутствием “второй реальности”, создаваемой средствами массовой информации, которая по степени воздействия на сознание человека далеко обгоняет его личный опыт и дискредитирует знания, полученные в процессе образования и самообразования. Вместе с тем, установка зрелой личности состоит в том, чтобы разобраться в политических процессах, воздействующих на его жизнь и жизнь общества в целом.

Попытка найти в словарях и энциклопедиях ответ на вопрос, что такое политика, обычно не дает позитивного результата. Наукоподобные формулы имитируют определение и не открывают сущности процессов, ежедневно затрагивающих гражданина.

Парадокс состоит в том, что с научной точки зрения вопрос о глубинных основах политического мировоззрения не может быть решен до конца. Его природа такова, что он переоткрывается на каждом этапе общественного развития, постоянно возвращая ученых к поиску философских оснований политики – в истории, в психологии, в социальных условиях. Наиболее дальновидные выводы об истоках и сути политического в содержательном отношении куда сложнее, чем соображения здравого смысла, которыми часто пользуются для аргументации своих программ политические партии-однодневки. Системное видение политического измерения общества, напротив, требует философских обобщений, касающихся природы человека, сущности человеческой цивилизации и особенностей национальной истории. В некоторых важнейших для человека аспектах жизнедеятельности он и по сей день остается близок своим древнейшим первопредкам, для которых мифы были насущной реальностью, переданной современным поколениям уже в виде архетипов, психики и основ мировоззрения.

Политологи мечутся между признанием реальности политического мифа и его отвержением как не соответствующего их рациональным представлениям о действительности. Возникает миф об отсутствии политического мифа, миф “неполитической политики”, деполитизированного государства. В то же время действительность не желает быть разумной, а разумное никак не обретает формы действительного – иррациональность обескураживает повсеместным вторжением в политическое. Поэтому, пока мы не признаем действительность политического мифа, невозможен никакой политический проект, в котором рационально учитывается иррациональность современной политики, ее подверженность древним архетипическим мотивам.

Политика постоянно сталкивается с проблемой мировоззрения – вплоть до представления о “картине мира”, которая диктует политику его поведение и определяет его публичную риторику. Одно дело, если “картина мира” определена куцым рационализмом, рассчитывающим сиюминутный баланс затрат и прибылей. Другое дело, если политик исходит из национальной традиции, стремясь освоить все ее богатство и зная за ее символами глубокие смыслы.

Вопреки очевидным историческим реальностям многие считают, что любое общество развивается по универсальным законам, которые всюду действуют одинаково. В отличие от такого “профанного” представления, мировоззрение человека политического – т.е. обозначающего себя в обществе не столько погоней за личной выгодой, сколько стремлением к удержанию актуального культурно-исторического единства (нации, страны, государства, языка) – должно выделять в социальных коммуникациях именно то, что создает национальное единство, национальную идентичность. А коммуникация – это потоки символов и означаемых ими образом и смыслов. Без общезначимых символов вообще невозможно никакое социальное единство – ни формирование социальных групп, ни партий, ни наций. Все это говорит о существовании политического мифа, формирующего не только сознание отдельной личности, но и то единство, которое называется политической нацией.

Формирование общезначимых политических символов исключительно важно и для государства. Власть не может обеспечить добровольной лояльности граждан, не способствуя выработке принимаемых большинством объединяющих символов или уступив информационное пространство другим инициаторам символьной политики и политических мифов. Власть, осуществляя присущие ей функции, может и должна, как пишет немецкий философ Николас Луман, быть медиумом (посредником) коммуникации. В связи с этим государство должно если не само продуцировать политические мифы, то проводить их селекцию, которая дает преимущество тем мифам, которые адекватны традиционному социальному и нравственному укладу общества и фактически воспроизводят общество как целое в новых поколениях. Если же продуцируемые государством политические мифы расходятся с национальной традицией, такое государство в полной мере можно считать чуждым народу.

Политика является пространством конкуренции политических мифов и соответствующим им “картин мира”. Сознательное позиция гражданина по отношению к политике возможна только когда многообразие частных мифов “политических героев” будет соотносится с гражданской мировоззренческой позицией и сознательным отношением гражданина к тем мифам и лжемифам, которыми его пытаются привлечь на свою сторону.

Политическая конкуренция всегда выливается в конкуренцию мифов, культурный миф приспосабливается к политическим целям. На одном и том же культурном основании может строиться как традиционализм, так и нигилизм. Политическая мифология становится инструментом, вполне осознанно задействованным в информационных войнах и основаным на знании человеческой природы. Политика, таким образом, является рациональной формой использования иррациональной сущности масс, которые свои интересы готовы осознавать только в ярких образах и мистических откровениях. В нигилистическом варианте политика подменяет собой веру, дает человеку ложное представление о его связи с социальным Космосом, предлагает обрушить традиций в пользу новации. В традиционализме вера стоит впереди политического мировоззрения и предопределяет его, политика в целом и политические новации становятся продолжением традиции.

Политический миф (как и миф архаический) характеризуется определенным набором компонентов: картиной мира в виде мифологизированной концепции социальной Истины (основаниями справедливости), точкой во времени, связанной с истоком национальной истории и культуры, моментом их высшего прославления или тяжелого увечья (аналог инициатического переживания в мистическом ритуале – избранная слава или травма), образом будущего (понятым как возвращение к истокам Золотого Века) и глубокой оппозицией “мы–они” (аналог мифической оппозиции Добра и Зла).

Следовательно, задача политического образования и просвещения состоит в том, чтобы так развернуть символическую и сюжетную ткань политической мифологии, чтобы она стала адекватным современности продолжением национального культурного мифа. Тогда политика перестанет восприниматься как “грязное дело”, политическая история – как омертвевший перечень событий прошлого. Осознанный миф становится в этом случае частью культурного языка, продолжением литературы с ее этическими сюжетами, продолжением традиционной религии с ее нравственными уроками и масштабной картиной мира, национальной и мировой истории. Те современные политические мифы, которые исключают опору на религию, оказываются куцыми, в чем-то повторяя мифологию языческих богов, которые в глазах людей старели и уступали первенство новым богам, сами превращаясь в демонов. Политический миф всегда неполон и всегда уязвим, коль скоро он не восходит к абсолютному мифу, о котором писал величайший русский философ ХХ века А.Ф. Лосев.

Если задача архаического мифа состояла в том, чтобы любое социальное действие воспроизводило космогоническую модель мира (т.е. восстанавливало мировоззрение), то культурная задача политического мифа состоит в восстановлении социальной картины мира, разрушенной во время социального катаклизма, который, очевидно, переживает наша страна, да и весь мир с его глобальными проблемами. Политический миф выстраивает некую идею-истину, лежащую в основе картины мира. Сама же картина мира выстраивается как образ будущего через возврат к истокам. Возникает феномен “вечного возвращения” – цикличности восприятия истории, в которой возможно чудо, когда “последние станут первыми”. И признание этой возможности позволяет пережить кризис, найти в себе силы преодолеть трудный период и сохранить мировоззрение победителей у нации, которая помнит свои прежние победы и чтит своих героев.

Ремифологизация становится основой для нового прочтения отечественной истории и видения – вопреки сложившимся социально-экономическим условиям – позитивных перспектив. Тем самым духовно-нравственные установки, архетипические образы “русского чуда” и религиозные предчувствия социальных метаморфоз превращаются в действующий политический фактор.

Политика как конфликт

Древнегреческие философы понимали политическую науку как знание о правильном и мудром правлении. Средневековье подхватило эту установку, а в идеях Макиавелли “технизировала” ее до уровня универсальных рекомендаций, произвольных по отношению к ценностям и личным качествам правителя. Ценности оказались отделенными от управленческой эффективности, должное - от сущего. Главным содержанием политики становится борьба за власть, понимание политического приобретает конфронтационный смысл. Ключевым понятием политики определяется власть.

Продолжая интеллектуальную традицию Нового времени Макс Вебер определяет политику как лидерство государственного аппарата или влияние на это лидерство (или шире – как самостоятельное руководство политическим союзом). Политика означает стремление к участию во власти или к оказанию влияния на распределение власти. И здесь должное уже не просто отделено, а замещено сущим – реальной картиной политики, в которой есть конкуренция, конфронтация, борьба. Также и у Маркса политика как борьба классовых интересов принципиально конфронтационна, а государство – лишь средство этой борьбы. Ключевым понятием политики остается власть.

Из древнегреческой традиции следует, что условием политики является свобода, ибо государство – союз свободных людей. Свобода не абсолютизируется – она лишь условие политики, а политика – лишь средство. Целью же является благо. Впоследствии европейская мысль поставила в центр понятийной схемы свободу, превратив ее в цель политики, а в практическом осуществлении ценностей свободы оказалось, что целью становится уже само средство – технические решения (власть), ситуативно понятая необходимость.

Понятие политического не может увязываться с другим единственным понятием, что просто замещало бы его. Поэтому когда древние греки вели речь о благе, они знали о процессах, препятствующих его утверждению. Точно также к понятию о власти парным становится понятие свободы и складывается их оппозиция - стеснение и противодействие стеснению (с целью наложения стеснения на стеснителя – прежде всего, на государство). Затем уже и самому властному стеснению отказывают в праве назваться политическим, и только за свободой от государства западная мысль признает действительно политическое содержание.

Прессинг средств массовой информации, осуществляемый по законам жанра современной коммуникации, чрезвычайно утомляет гражданина конфликтами и трагедиями. Оттого возникают пожелания вовсе убрать из жизни конфликт и трагедию, а политику организовать исключительно как процесс поиска компромиссов и консенсусов. Таким образом легализуются антисоциальные, антинациональные, антигосударственные идеологии, которые допускаются в политику в порядке плюрализма и на условиях соблюдения некоторых формальных правил “политической корректности”. Разнообразие мнений оказывается пестрым ковром, скрывающим от общества яростную борьбу за власть. Публичная политика, лишенная конфликта вокруг принципиальных вопросов, превращается в фикцию “общественного согласия”.

Неконфронтационное понимание политического оборачивается выделением в политике определенной системы, в рамках которой объявляется достижение общих целей или общего блага. Подспудно предполагается, что есть нечто, препятствующее общим целям, - другие общества, другие политические организмы. Но их признают участниками политики только если они готовы присоединиться к тем, кто уже достиг консенсуса. (Понятно насколько конфронтационным при этом будет “неконфронтационное” понимание политического!)

Если в консервативная линия в политологии продолжает видеть в политике конфликт и конфронтацию, то либеральная политология в целом стремится дать свое понятие политического, возвращаясь к должному. И удаляет из понятия политического конфликт, а с ним – государство и власть, принципиально неспособные приблизиться к идеалу. Таким образом, либеральная политология становится источником новой социальной утопии, псевдорелигии.

Введение свободы в понятие политическое (политизация свободы или либерализация политики) означает деполитизацию мышления, департизацию политики и превращение политических институтов в фикцию, используемую денационализированной бюрократией, а научных понятий – в обыденные метафоры. В случае введения справедливости в качестве ключевого понятия в политическое, деполитизация мышления, очевидно, остается, но политика как раз становится партийной и система управления политизируется, становясь частью партии – фиктивным становится мировоззрение, подменяемое омертвевшей и застывшей идеологией. Оба случая – скорее уж не логика, а политика, политическая позиция, намеренная прикинуться безопасной логикой.

Консервативное понимание политического центральным понятием полагает нацию, от которой “вширь” развиваются разнообразные оппозиции с другими нациями, в “вглубь” оппозиции между национальными и антинациональными, государственными и антигосударственными силами. Здесь логика и политика совмещаются в одно и понимание политического вполне логично. Логика политики, в то же время, отличается от логики политической науки. Логика политики – политические мифы.

Логика консенсуса и сотрудничества в политике отражает непонимание политического. В интегральной, расширительной схеме толкования политического конфронтационная “логика” говорит о сущности и понимании политического. Когда же речь идет о модели сотрудничества и сосуществования, понимание утрачивается. При этом непонимание политического начинает играть особенную роль – оно усиливает конфронтационность ввиду неведения о диспозиции сил, незнания “своих” и “чужих”, ввиду попыток выдвигать для тех и других одни и те же этические доводы, ввиду утраты представлений о ведущих политических субъектах и особенностях их функционирования.

К политическому мы должны отнести такие черты, которые объект нашего внимания приобретает в результате острого конфликта, непременно приобретающего публичное выражение, и доведенного до такой стадии, в которой этические претензии предъявляются уже не к идеям, а к личностям или политическим субъектам. Причем эти претензии выражаются на языке политических ценностей (национальное и антинациональное, государственное и антигосударственное; в ином идеологическом наборе – ксенофобия и солидарность, авторитаризм и демократия и т.д.), действующем в сюжетно оформленной политической парадигме – политическом мифе. Именно миф обеспечивает этическому противостоянию долговременность и системность. Но миф становится политическим только если проистекает из политического класса, который и определяет уровень политического сознания масс. Миф масс – ничто без магии вождей.

Война – квинтэссенция политического. Можно сказать, что политика – всего лишь сублимированная война, что политика ищет иные методы уничтожения врага, когда запрещено применять открытое насилие. Только в кризисном обществе воинская служба становится аполитичной - поскольку нация забывает себя, утрачивая представление о собственных врагах. Если у нации нет врагов, то близится ее конец. А до того – конец армии. Вместе с тем, армия как институт является последним аргументом политики, единением нации, и в этом смысле в армии не может быть партийных страстей. Иначе партийная склока сломает государство, призванное ограничить открытое насилие и учредить политическое как таковое в рамках государства.

Есть ли сферы жизни принципиально неполитические? К таковым относится все частное, интимное. Например, любовь к ближнему, любовь к Богу. А также все, что предполагает искреннее сотрудничество. Например, научное творчество, даже если оно совершается через спор. Или производственный процесс, труд как таковой. К неполитическому относятся все, что объявляют конфронтацию подлежащей систематичному изживанию. Бесспорно вне политического следует мыслить религию, традиционную семью, точные и естественные науки. Политического нет и в социальных науках, пока та или иная тема, поднятая учеными, не стала предметом обсуждения и публичного столкновения интересов. Политического нет в военной стратегии и не должно быть в управлении войсками. Пока есть консенсус в восхищении или равнодушии, аполитична и культура. Если же культура делит людей на группы, расходящиеся в своих оценках к полюсам “безобразное”/“прекрасное” и публично объявивших эту оппозицию, политика проникает и сюда. В нормальном состоянии культура аполитична, когда она – классика, а смыкается с политикой только в авангардистских экспериментах. В целом сфера обыденного также является неполитической, даже если в ней присутствует повседневное чтение политических газет и просмотр политических телепередач. Обыденность носит непременно частный характер. Только разрыв обыденности ведет индивида к участию в политическом процессе.

Понимание политического означает определенный выбор – требование не пустить политическое туда, где его заведомо не должно быть; регламентировать его проникновение туда, где оно может появляться от случая к случаю; наконец, не выпустить политического оттуда, где без него жизнь фальсифицируется и увядает. Последнее особенно важно в условиях кризиса, когда политическое иссякает там, где оно должно быть, прежде всего – в представлениях нации о самой себе и собственном государстве, в представлениях о своих интересах и средствах защиты собственной безопасности.

Политическая схватка между сторонниками различных концепций достигает определенной интенсивности и тем самым становится фактором политики. Но в какой момент чисто научная публикация приобретает политические звучание? Только тогда, когда она организует группу “своих” и “чужих” и интенсивное противостояние между ними. Напряженность противостояния производит политическое как только оппонирующие группы начинают добавлять в полемику этические оценки – это как раз и означает, что необходимая интенсивность противоположности достигнута, и аргументация уже работает не на понимание между оппонентами, а на противостояние. Но политика идет дальше – от этического неприятия противника к обвинению его в умственной неполноценности. Потом дело доходит и до физического отвращения к врагу - враг всесторонне безобразен и является как бы подделкой под человека. Разрешенный конфликт, выявивший победителя, возвращает противостоящим сторонам человеческие черты – победитель оказывается уже потому прав, что победил, поверженный вновь обретает человеческие черты уже потому, что был в состоянии противостоять победителю.

В неполитических сферах жизни привлечение этических категорий означает вполне возможное приобретение предметом нашего внимания политических характеристик. Для того, чтобы выражать именно политическое, этические нормы должны представляться, во-первых, в определенной системной форме, во-вторых, прилагаться не только к какой-то конкретной ситуации, но иметь определенную “историю”. Только тогда получается, что плох не аргумент “врага”, а сам “враг”, все аргументы которого систематически не выдерживают критики. “Враг” становится элементом “картины мира”, а не причиной случайного раздражения или стычки.

Политика как столкновение идеологий

Чрезвычайно опасно расхожее мнение, что идеология подменяет собой религию, а значит – подрывает основы общественной нравственности. Стоит согласиться лишь с тем, что такие идеологии имеют место. Но есть и другие идеологии – те, что исходят из традиций, включая религиозные, а значит, ставят веру впереди политики, а политику одухотворяют пониманием ее духовно-нравственных аспектов.

Стоит также согласиться с тем, что политика в современном мире отвлекает от религии и создает множество поводов для подмены религиозного духа политический чувством. Партии требуют веры в свои программы почти религиозного характера, эксплуатируя разорванность сознания современного человека. Но это полбеды. Вслед за партиями остатки религиозного чувства начинают подбирать СМИ, которые потом и вовсе оттесняют партии от формирования чувства единства людей, подменяя относительно устойчивый партийно-политический миф иллюзорным единством хаотизированных рассудков, воспринимающих политику в основном в изложении профанов из журналистского цеха.

Казалось бы, отвращаясь от партий в пользу самостоятельного политического выбора, современный человек в определенной степени деполитизируется. На самом же деле эта деполитизация есть, прежде всего, денационализация, деидеологизация и продолжение отхода от практики мышления в пользу переживания впечатлений. Общие воззрения теряют политическое измерение, зато политикой начинают называть совершенно лишенную идеологии и совершенно безответственную предвыборную пропаганду. В этой связи “партизация” была бы позитивным процессом, который ставил бы барьеры на пути превращения граждан в марионеток, в объект “промывания мозгов”.

Ясно выраженная партийная идеология отражает мировоззренческий выбор и определенный тип мышления. По типам мышления политические идеологии можно разделить на три ветви: либерализм, социализм и консерватизм. Попытки смешать эти идеологии и создать идеологию консенсусного типа или смешанные доктрины, заканчиваются плачевно – набором банальностей явно либерального толка.

Каждая идеология в указанной “тройке” противостоит двум другим. Но конфронтационность политики требует бинарной оппозиции: политический враг должен выступать как единый субъект, пусть даже и расколотый организационно, но единый в своей мировоззренческой позиции. В каждый исторический период возникает собственная парная консолидация, противопоставляющей две союзнические идеологии одной враждебной. Иногда их начинают называть “левые” и “правые”, что сильно усложняет понимание сущности идеологического противостояния. Избавиться от недоразумений с “левыми” и “правыми” можно только соотнося современные идеологии с изначальным пониманием левого/правого. Тогда “левыми” будут либералы, социал-демократы, социалисты, коммунисты, анархисты, а правыми – консерваторы, традиционалисты, монархисты, националисты-государственники и даже фашисты. Соответственно, никак не могут быть “правыми” такие партии, как СПС и “Яблоко”. Их следует считать сугубо левыми.

Быстрое преобразование марксистской школы обществоведения в либерально-западническую показывает их близость и привязанность к общим (“левым”) заблуждениям. Общий их источник – утопические идеи эпохи Просвещения. Разница же между ними состоит в том, что классический либерализм (Вольтер, Монтескье и др.) отождествлял свободу с личной безопасностью и независимостью индивида от произвола властей. Социализм же предпочитал задержаться на дуализме свободы и равенства, а в марксизме – абсолютизировать идею равенства как воплощение высшей справедливости. Равенство или безопасность должны обеспечить разворачивание принципа свободы и при этом снять конфронтацию, убрать образ врага или заставить врага исчезнуть (что, правда, грозит потопом конфронтаций - враг становится несовместимым с “картиной мира”). Совершенно иная правовая и ценностная система складывается в традиционном мировоззрении, где религия и авторитет регламентируют политику, обращаясь к понятию “свобода” далеко не в первую очередь, придавая понятию “равенство” вовсе не социальный, а духовно-нравственный смысл.

Либеральная идеология относит понятие свободы только к личности и именно личность рассматривает как носитель политического. Личность должна перехватывать у государства политическое, конвертируя ее в различные федеративные образования – внегосударственные и вненациональные. Консервативная традиция видит коллективистские модели свободы, прежде всего, связанные с реальностью нации, для которой свобода есть коллективный выбор своего исторического служения (а вовсе не “общественный договор” Руссо). Социализм сохраняет коллективистский выбор, но в безнациональной, безрелигозной и внеисторической форме. В характере этого выбора социализм тождественен либерализму, а потому в глубинной своей основе союзен ему. Только конкуренция в борьбе за власть сталкивает социалистов и либералов, в то время как их социальные концепции, по существу, совпадают.

Как и либерализм, социализм внеисторичен хотя бы потому, что игнорирует принцип, известный еще от Платона и Аристотеля: равное для равных, неравное для неравных. Равенство для неравных - явная несправедливость. Правовое равенство - вовсе не равенство персон, а лишь равенство прав/обязанностей в одинаковых диспозициях (правовых ситуациях). Развитие права связано с умножением диспозиций, а значит - с актуальным неравенством (выявляются неравенства по все большему числу ситуаций). Чтобы чувствовать себя равноправным и свободным, человеку достаточно выбирать диспозицию со знанием неизбежно и однозначно следующей за ней санкции (или новой диспозиции) и неизбежного неравенства в сравнении с теми, кто избрал другую диспозицию. Разумеется, не всякому дано освоить любую диспозицию - в силу природных задатков и воли других людей. Соответственно и политическая нация не может быть сообщество равноправных граждан. Нация в консервативном понимании есть иерархия, в которой на каждой ступени присутствует свой смысл служения, соотнесенный с общим служением (миссией) нации.

Полагая нацию ключевым понятием для определения политического, мы избегаем тавтологических комбинаций этических понятий и бесплодных рассуждений об их взаимоотношениях. Нация всегда имеет конкретное выражение, и, скажем, ее свобода также может обсуждаться как вполне ясная политическая задача. Кроме того, нация всегда имеет внутреннее и внешнее измерение (сущность конкретной нации и отношение к иным нациям) – чего не скажешь о свободе в либеральном понимании. Если конечно же не касаться антигосударственной направленности теории либерализма, которая имеет либо исключительно внутреннюю направленность (против своего государства), либо исключительно внешнюю (в качестве исключительно экспортной идеологии). Нация вовне всегда конфронтационна, она выражает некоторую исторически индивидуальную идею государства. Свобода требует от любого государства универсального компромисса, нация – только компромисса среди “своих” против “чужих”. Нация – это внутреннее обязывание, требующее внешней свободы.

В концепции политической свободы подразумевает универсальную ценность частного индивида, который всегда скрывается за понятием “свобода”, когда о частном говорить неудобно - проще подменять защиту частного интереса игрой этическими понятиями. Либеральная автономия личности реализуется как неполная форма ответственности (или в пределе - полная безответственность). Ей отвечает политика “сниженного” уровня и федералистского типа – терминологически миролюбивая, призывающая к деполитизации (и прежде всего, к деполитизации экономики, которая рассматривается как обособленная сфера жизни со своими нормами поведения). Национальная консолидация, напротив, выдвигает на первый план ответственность личности, а этическую свободу считает частным и исключительно неполитическим состоянием, духовной ценностью.

Нация – ядро понятия политического, поскольку деполитизируясь нация мгновенно исчезает. Нация осуществляется только политически. Чего не скажешь о государстве, которое способно существовать в формах самой унизительной зависимости – в условиях иллюзии суверенитета. Но в то же время государство сохраняет потенциальную возможность нации, превращения подданства в гражданство. Поэтому в иерархии понятий государство ниже нации, но выше всех прочих политических институтов.

Этические нормы могут стать элементом политики, будучи используемы противостоящими политическими группами. Но сами по себе этические нормы – достояние нации. Ими создаются рамки политики, в которых неизбежная конфронтация групп не разрушает национального единства. Если же исключить понятие нации, этические нормы оказываются формой деполитизации мышления и разложения политической прагматики – они заставляют уступать абстрактным соображениям, позволяя человеку чувствовать себя сиюминутно порядочным, отстраняясь при этом от последствий этой “порядочности” для нации. Последовательно проведенная политическая философия свободы всегда доходит до осуждения нации. И это снова подталкивает нас к тому, чтобы понимать политику именно через нацию.

Слабость либерального проекта в том, что единственный шанс его выживания – недвижность России. Именно поэтому либералы делаю все, чтобы не состоялся экономический рост, чтобы не было никаких прорывов ни в одной области жизни – а одна только “системная работа во многих направлениях”. Любое движение России тут же заставит переписать всю повестку дня мировой политики. И тогда конец либеральной догме и возвышенным волной нигилизма политикам. Тогда конец их хозяевам – олигархам и негодным чиновникам.

Отрицание нации в угоду частной свободе носит, бесспорно, политический характер и отражает вполне определенный проект будущего человечества – это федералистский проект, согласно которому национальные сообщества надо сначала полностью раздробить, а потом предоставить атомизированным индивидам самопроизвольно (а на самом деле – в соответствии с настойчивыми советами современных гуманистов) ассоциироваться, забыв о нации.

Противоположный проект должен соединить свободу и нацию – политическим будет в этом случае не то, что связано со свободой, и даже не то, что связано с борьбой за свободу, а то, что связано с борьбой за свободу нации. У нации есть “свои” и “чужие”. Но в свете того, что некие силы объявляют себя вненациональными, а свей целью - всеобщую ассимиляцию и деполитизацию государства, это следует воспринимать как агрессию “чужого” против “своего” - как посягательство на собственную нацию.

Национальный проект России в современных условиях обозначается только как ответ на либеральный и социалистический гуманизм и соответствующие им проекты национального расслабления – в первом случае за счет низложения и приватизации государства, во втором – за счет его бюрократизации и разорения популистскими подачками. Консерватизм, напротив, требует самой решительной мобилизации, концентрации ресурсов для проекта национального прорыва и выхода из бесперспективного состояния. Адекватные меры для Русского прорыва, бесспорно испугают тех, кому государство кажется анахронизмом, а нация – лишней сущностью.

Зафиксируем несколько принципиальных расхождений консервативной и либеральной доктрин:

1. Проект воссоединения России. Либералами он понимается только как стремление к силовой оккупации бывших союзных республик, в крайнем случае – как непомерные и непосильные имперские амбиции. Консерваторы же понимают, что воссоединение русского мира должно произойти не только в сознании, но и в естественных территориальных границах русской цивилизации. Освоенное русскими пространство должно управляться одним законом. Все ресурсы пространства должны быть направлены на благополучие русских людей. И главное – нужно сосредоточить все ресурсы на решении ключевых национальных задач. Только тогда будет предотвращен дальнейший раздел России. Консерватору ясно, что геополитический “обмылок” РФ нежизнеспособен. Поэтому территориальный вопрос для русских – вопрос жизни и смерти.

2. Проект национальной диктатуры. Либералы страшатся любых ограничений придуманных ими свобод. Любой режим чрезвычайного положения кажется им полным крушением “демократических завоеваний” и мечты о либеральном царстве свободы. Консерваторы же, при нелюбви к эгоизму тиранов, видят в ужесточении режима власти путь к изживанию измены в обществе и государстве. Монархический принцип требует самодержавного правителя, диктатора – предтечи русского православного Государя.

3. Проект воссоздания национального достояния. Либерал, приверженный идее священности частной собственности, отождествляет любой передел собственности с гражданской войной. Он не желает видеть бандитского передела, идущего у него на глазах, не желает восстановления традиционных отношений предпринимателей и государства. Консерватор понимает неизбежность такого передела собственности, который изымает у вора украденное и помещает вора в тюрьму. Олигархический режим противен консерватору, а потому консерватор будет всегда выступать в союзе с малым и средним предпринимателем против назначенных прежним режимом олигархов и обслуживающих их бюрократов. Консерватор не против частной собственности и точно знает, что олигархическая собственность – не частная и не является капиталом, работающим над увеличением прибыли и национального достояния. Олигархи предельно неэффективны для экономики. Их мнимая эффективность возникает за счет кромешной неэффективности системы хозяйства страны, насажденной ими в эгоистических целях.

4. Проект воссоздания национального самосознания русских. Либералы называют это возбуждением межнациональной розни, русским фашизмом и даже расовыми предрассудками. Консерваторы, напротив, видят, что национальное самосознание – средство самосохранения нации. Невозможно терпеть ситуацию, когда русские – желе, в котором плавают айсберги “малых народов”. Консерваторы прекрасно знают, что русская солидарность равна русской социальности – сети русских социальных и экономических корпораций. О прочих интересах можно говорить только когда защищены русские интересы. А они могут быть защищены только обособлением этих интересов от интересов денационализированной публики и антинациональных этнических группировок.

5. Проект национализации массовой информации. Либерал считает, что это наступление на свободу слова. Консерватор – что это пресечение свободы сквернословия и развращения национального духа. России нужна нам русская информация, создающая русские смыслы. Поскольку результат в политике обусловлен не только качеством идей, но и размахом их тиражирования и трансляции, русский прорыв может быть обеспечен только при условии ликвидации антинациональной журналистской корпорации, захватившей ведущие СМИ. В этих условиях свобода СМИ - это не гражданская свобода, а корпоративная привилегия, предоставленная враждебным русскому делу элементам.

Традиционалист-консерватор отрекается от мира сего – от непригодного для жизни нации, от социального мира, мешающего служению нации во имя Божие. Он стремится отречься от безобразий социально-политического разложения. Акт отречения – это отказ поддерживать догмы нигилистического мракобесия.

Консерваторам нечего бояться – нынешнее положения смертельно опасно, любое другое положение дает шанс выжить. Поэтому не страшны ни диктатура, ни реквизиция собственности олигархов, ни закрытие большинства газет, ни отключение телевидения. Консерватора привлекает как раз то, что кажется врагам России чудовищным. Все “чудовищное” – в пользу России, все приемлемое для них – против России. Консерватор боится только гибели России, а потому расчетлив и осторожен, но не бездеятелен. Его решительность в понимании того, что “надо перегнуть, чтобы выпрямить”, что промедление и поиски консенсусов убивают решение проблем.


Политика как национальное служение

Сегодня есть множество “приватизаторов” Русского мира, и есть негодование на них русских людей. Стоит спросить себя, а во что должно это негодование выливаться? В упование на волю Божью? Для монаха или для ребенка это вполне уместно. А для здорового русского мужика? Для него обязательна деятельность с целью “отбирать наши пяди и крохи”, “сокрушать врагов Отечества”. Это и есть правильно понятое служение и очерк политического проекта, который Иван Ильин излагал именно как задачу служения: “властно внушаемая солидаризация народа; авторитетное воспитание автономного правосознания; созидание национального будущего через эксплуатацию национального прошлого, собранного в национальном настоящем”. В этой методологической и идейной доктрине звучит идея ранга и идея собирания сил властью национальной диктатуры, бесспорно необходимой для преодоления либеральных догматов разрухи, разобщения и расчленения; для последующей передачи русского будущего не в руки тирана, а в руки авторитетной власти, избранной в соответствии с русскими традициями национальной демократии.

Семен Франк в своей книге “Смысл жизни” ставит проблему соотношения Божьего и человечьего миров и долга по отношению каждому из них. Служение Богу по видимости должно противоречить служению государства. Ведь нельзя служить Богу и мамоне, а служение Богу требует отречения от мира. Так оно и есть, но только для монахов. Для мирянина возможно и должно быть мирское служение, оправдывающее мирскую жизнь через ее связь с Богом. Мирянин “вынужден идти к Богу и осуществлять смысл своей жизни сразу двумя путями: пытаться по мере сил неуклонно идти прямо к Богу и взращивать в себе Его силу и вместе с тем идти к Нему через переработку и совершенствование мирских сил в себе и вокруг себя, через приспособление их всех к служению Богу”. Приходится одновременно и отрекаться от мира и “любовно соучаствовать в нем” - отрекаться от богомерзкого и благоустраивать мир, приближая его к богоугодному.

Непонимание и отвержение этой двойственности, столь распространенное в России среди современных православных верующих, чурающихся политики, означает ложное отречение от мира, которое “состоит в фактическом пользовании жизненными благами, в рабстве перед миром и желании вместе с тем не соучаствовать действенно в жизни мира и наружно не соприкасаться с его греховностью. При таком мнимом отречении человек, стараясь воздерживаться от внешнего соучастия в грехах мира, но пользуясь его благами, грешит на самом деле больше, чем тот, кто, соучаствуя в мире и обременяя себя его греховностью, стремится в самом этом соучастии к конечному преодолению греховности. Война есть зло и грех; и монах, и отшельник правы, воздерживаясь от участия в ней; но они правы потому, что они не используют никогда плодов войны, что им не нужно уже само государство, ведущее войну, и все, что дает человеку государство; кто же готов воспользоваться ее плодами, кто еще нуждается в государстве, тот несет ответственность за его судьбу и, греша вместе с ним, менее грешит, чем когда умывает руки и сваливает грех на другого”.

Уподобление монаху, который отстраняется от служения государству ради целостного служения непосредственно Богу, является для мирянина мнимым и греховным. Иными словами, отказ от служения государству для мирянина означает выхолащивание религиозности и обращение к образу поведения рьяного, но неумного неофита, не замечающего, что имитационным уподоблением жизни в скиту он умножает мирские пороки.

Среди русских мирское служение может быть понято только из традиции, а детерминированное предопределение кальвинистской этики противно русскому стремлению к воле. Традиция тем ценна, что в ней можно узреть Откровение и по нему судить о служении. В своем служении мы ученики своим предкам, которые получше нас знали, что такое быть Божиими соработниками. Отсюда следует национальная идея.

Служение связано с предопределением как и закон природы с нашей свободой воли. Служение можно выбрать или отринуть, выбрать верно или неверно. Результат выбора предопределен как его следствие. Это равно и для отдельного человека, и для народа. Но нет изначального, от рождения данного предопределения, которое гарантирует программу частной или общенациональной судьбы.

Служение России познается и осуществляется через Любовь. В то же время беспредметная любовь может обернуться самообманом - можно думать, что любишь Русский мир и народы, живущие в нем, но вывести из этого толстовщину (“непротивление злу силой”) или “право наций на самоопределение вплоть до отделения”. В русской традиции служение обретает предметную форму в конкретной задаче воссоздания России в ее живом, органически-историческом, русской наследственном понимании государства при отвержении несостоятельных мечтательно-доктринерских, рассудочно-формальных, отвлеченно-сверхнациональных, массово-утилитарных и искательно-демагогических постановок вопроса о будущем нашей страны (И.Ильин).

Из любви к живой и современной России выводится национальная диктатура, а вовсе не демократия либерального типа. При этом не стоит путать диктатуру с тиранией и противопоставлять демократии. Диктатура может быть единственным способом найти путь к демократии. Значит, отказ от диктатуры будет примерно тем же, что и отказ от военного положения в условиях войны. Ограничение политических и экономических свобод для преодоления кризисных явлений – непременное требование национальной демократии. Напротив, либеральная демократия ставит эти свободы и соответствующие им формальные процедуры (парламент, свободную прессу, выборы и пр.) превыше нации. Поэтому русская политика не может либеральной, коль скоро либерализм видит в земной жизни ценности, превышающие ценность Отечества.

Либералами противопоставляются также монархия и демократия. Но национальная демократия монархией предполагается, утверждается и укрепляется. Монархия органична России. Ведь кто-то должен стеречь власть, чтобы она достойно и надежно стерегла русскую землю. Уповать на гражданское общество, значит разрушать концепцию служения, единую для нации. Уповать на “глас народа – глас Божий” корректно только тогда, когда это часть религиозной идеи, “мнение земли”. Без монархии это упование будет ложным.

Концепция служения наиболее ярко вписана в монархическую традицию. В то же время современные условия не дают шансов для восстановления монархии “с сегодня на завтра”. Монархия в России предполагает, по меньшей мере, православие государства (при формировании нации, предполагающем свободное существование в России других традиционных конфессий – ислама и буддизма), а также аналога сословно-корпоративного устройства общества (то есть, осознанного служения социальных и профессиональных групп). Монархия пока для нас как точка на горизонте. Как любят готовить монархисты, монархию надо выслужить. И в то же время, монархические принципы организации власти возможны и действенны и без монархии. Предметное служение означает не ожидание монархии, а служение ей – обустройству путей ее восстановления. Русское служение связано с монархическими принципами, среди которых главенствующий – принцип ранга.

Общественная природа человека связана с социальной и политической иерархией. Одним приходится смирять свои амбиции, другие раскрывают их в полной мере. Одним доводится быть правителями, другим – подданными. В традиционном обществе и то, и другое – равнодостойно и связано с личным служением. В либерально-демократическом все это представляется несправедливостью и приводит к тому, что социологи называют “сублимированной гражданской войной”. И если в стабильном обществе сублимация достаточно глубока и “война” становится скорее метафорой политического процесса, то в современном российском обществе это не только сломанные судьбы, но и горы трупов - в Чечне, в череде заказных и разбойных убийств, в семейных драмах...

Каждому народу дана собственная судьба и история, отсюда же – неравенство в сравнении с другими народами. Ясно, что народы разнятся и по своему масштабу. Есть исторические народы, а есть народы, которые историю в крупномасштабной действительности не делают. Но у них есть тоже свое служение, может быть меньшего масштаба, но вполне уважаемое - если его смысл верно понят. Оправдано русское великодержавие, но смешна и опасна заносчивость малого народа, пытающегося делать вид, что несет больше, чем возложила не него История. “Несмешное” служение наверняка есть у каждого народа. Но не всякому народу такое служение отводит заметную роль в мировых делах и даже в масштабе государства. И нет в этом ничего унизительного до тех пор, пока представителям малых народов открыты пути имперского служения.

Что такое служение нерусских народов в России? Например, для татарина, что значит иметь достойное служение в России? Быть братом русскому, быть навеки с русским народом! И не верить “евразийской истории”, согласно которой из Казани делают макет отуреченного города с ордынской организацией власти. Служение для татарина, как и для представителя любого другого этноса, - знать свой род, культуру и язык. А в России – еще и русскую культуру и русский язык, любить русскую Россию, русскую государственную традицию как источник культурного богатства собственного рода и защиту от инородных веяний и вмешательств.

Государствообразующий народ уже своим языком и нравом определяет неравноправие. Если армия в России не русская, а некая “евразийская”, то быть ей битой всеми и всюду. Багратион и Барклай – кровно нерусские люди и совершенно русские полководцы. Суворов – кровно перемешанный тип, но совершенно русский национальный гений. Отрадно, что современная армия России все более русифицируется - во многом благодаря православному ритуалу. Если же снова в армию насильно введут “многонациональность” с “многоконфессиональностью”, она погибнет.

Восстановление русскости России идет как политическая задача от самой жизни не только в армейских делах. В “проекте” России армия остается русской, литература – русской, музыка – русской и т.д., то все это имеет уже мировое значение. Если единой государственно-национальной концепции нет, то общность политической нации рассыпается на слабосильные локусы, внеисторические народности. Только русскость России дает другим народам перспективу самобытности и безопасности.

Русскость России восстанавливается и свободной русификацией нерусских народов - если нет склонности к языку своего рода, утрачены связи с традиционной культурой и осталось только имя и воспоминания о предках, то нет ничего позорного в обрусении. Куда как хуже, если вместо обрусения возникает американизация, растворение в городском космополитизме. Это как раз отказ от служения, которое само собой разумеет, что человек должен иметь и большую, и малую родину. Если малая родина позабыта, то ее надо создавать для своих детей. Что плохого в том, что татарин по происхождению становится родоначальником русского рода? Ведь альтернатива - это отсутствие рода и забвение себя самого в своих потомках.

Есть национальные особенности и есть общечеловеческое, отраженное в национальном. Часто же за общечеловеческое выдают то, что ни в одной нации не находит отражения. Поэтому национальное противопоставляется общечеловеческому как вредный фактор. Эта злонамеренная концепция более всего вредит России, где русское начинает выдаваться за отрицание общечеловеческого – то есть, бытия других наций. Это и есть либеральная “ересь”, не желающая признать, что общечеловеческое на нашей национальной почве выражено только русским, а русское – неотъемлемая часть общечеловеческого.

Для русского народа служение - быть удерживающим мир от распада, несущим свет Православия. Для братских русскому народов служение - быть помощником, соработником в русском служении. Добавлять к русскому служению то, чего русским не хватает, а у других народов имеется. Можно и с иной верой быть в России строителем жизни во исполнение триады Вера-Нация-Держава.


Высшие ценности и политические задачи России

Угнетению мысли о государстве в России немало способствует убеждение, что наше государство неконкурентоспособно – отстало навсегда от ведущих держав и держится среди них только благодаря ядерному потенциалу. Позабывается, что кроме ядерного потенциала у России есть и культурный потенциал, который в современном мире приобретает особое значение – его наличие открывает перспективу развития, его отсутствие – пресекает даже те перспективы, которые кажутся обеспеченными с экономической и военной точки зрения.

Политика становится бессмысленной, если для собственного государства и собственной нации не ставит стратегических целей и не видит путей для национальной перспективы. Предмет усилий политика-патриота – практическая разработка ориентиров и путей реализации того потенциала, который не замечается или намеренно игнорируется при “вычислении” перспектив России в XXI веке.

России действительно “не светит” в ближайшее время вырваться вперед в экономике и обеспечить достаток граждан по высшему мировому стандарту “золотого миллиарда”. Но это вовсе не означает, что страны Запада, на которые принято ориентироваться, сумеют сохранить нынешнее положение, делая ставку преимущественно на развитие хозяйственных признаков своей цивилизации. Даже оптимальность хозяйственной системы в данный момент времени может оказаться вредной в исторической перспективе – например, в связи с утратой собственной идентичности, которая грозит, прежде всего современной Европе.

Россия может вырваться вперед в сравнении с другими ведущими странами мира (в том числе и в экономике) используя свои обусловленные историей преимущества. Но стоит вопрос о выборе стратегических приоритетов – в чем вырваться и для чего? Этот вопрос о некоем божественном замысле о России - для чего она? В прежние времена ответы на этот, безусловно, религиозный вопрос были даны в разных вариациях. Мы их тоже ищем, в конце концов повторяя уже давно звучавшие мысли, пристраивая к современность к вечному. Вечная “картина мира” - вот важнейший момент для понимания того, что нужно России сегодня, чего требуется от политической теории. Но чем же располагает Россия для утверждения вечных ценностей в противовес сиюминутным телесным вожделениям? Что у нас есть здорового и достойного, что оставлено нам в качестве уникальных ресурсов развития и ресурсов полноценной жизни. “Инвентаризировав” наследие предков, мы легко поймем, что нужно делать и чего можно добиться, какие цели реальны с этим багажом.

Наполеону приписывают фразу “Бог всегда на стороне лучшей артиллерии”. Иначе говоря, в схватке выигрывает тот, кто к ней лучше готов. Кто рассчитывает на бесплотную “духовность”, всегда проигрывает. Дух только в своей “телесности” может противостоять “лучшей артиллерии” – это факт, доказанный войнами всех времен и народов. “Телесность” определяет возможный “коридор событий”, границу принципиально возможного; дух прикладывает к этому невозможное – стратегический резерв, о мощи которого изначально никто толком и не подозревает. Реализация этого резерва порой воспринимается как чудо. Это и есть чудо – божественное вмешательство в логику событий. “Телесность” же национального проекта требует: чудо Божье надо готовить и к нему готовиться. Раб Божий – соработник и сотворец Бога. А значит, “на Бога надейся, да сам не плошай”.

Стратегия для России означает план реализации ее естественных преимуществ - того, что у нас есть, а у других мало или совсем нет:

1. Православие. Россия - ядро русско-православной цивилизации. Формализация и вырождение религии в христианских странах очевидно. У нас - сочетание этого же с религиозным возрождением. Соответственно, стоит задача сохранить позитивную тенденцию и подкрепить ее разработками концепции православной нации, России как православного государства (для иных религий есть иные мировые центры, для православия – только Россия).

2. Интеллект. Русские умеют быстро и неординарно мыслить. Пока это ведет только к тому, что одни бегут на Запад, другие спиваются, чтобы заглушить свой нереализованный творческий порыв. Соответственно, стоит задача наладить производство интеллектуалов - до такой степени, чтобы мир наполнился русским интеллектом, а вместе с ним - и русским менталитетом. Для этого русское зарубежье необходимо связать с истинной Россией, создав концепцию единой, но расчлененной русской нации.

3. Пространства, природа и полезные ископаемые. Мы не умеем пока использовать их для себя, значит выгодно пока законсервировать все это для потомков. Это диктует приоритеты экономической политики – преодоление сырьевого статуса нашего хозяйства. В плане национальной идеи и национальной политической теории необходимо восстановление государственного права владения природными ресурсами и ведущими производственными комплексами, за создание которых наши предки заплатили судьбами многих поколений, живших в условиях сверхмобилизации.

4. История. Россия - единственный наследник исторической Империи, способный стать ее естественным, “аутентичным” продолжением. Есть символьный ряд, способный простроить единое мировоззрение и удержать нацию в системе глобальных коммуникативных сетей. Этим мы можем спастись от растворения в общечеловеческом (“либеральной империи”), грозящем многим другим народам и государствам. Исторические символы являются для нашего народа родными, величайшие события истории человечества - историей нашего народа. В Европе Древней Греции и Риму наследуют все подряд, толком не понимая, что наследуют и не ценя наследства по достоинству. Мы же ведем свое наследие из древности через Византию. Имея Российскую Империю как колоссальный опыт, мы можем его использовать для того, чтобы во всех глобальных сетях встречать “наших”. Нация оказывается тогда привязанной не только к территории, но, главным образом, к культурно-историческим кодам.

Все четыре наших “ресурса” – это одновременно и цели, и ценности, которые объединяются возвышающейся над всеми стратегиями задачей обеспечения самотождественности (самоидентичности) России. Это и цель, и условие для осуществления любых стратегических замыслов в политике. Ее присутствие означает глобальный стратегический проект для России: “Нам нужен мир. Желательно весь”. Проект русской культурной экспансии – это ответ на глобализацию, это православный универсализм, реализуемый в современной истории.

Устремленность к самоидентичности и экспансии ставят перед Россией как государством и перед русскими как нацией три взаимосвязанных задачи:

1. Внутреннее воссоединение – ликвидация федерализма как тупиковой государственной модели. Административно-территориальное деление по экономико-географическим районам, принимаемое простым законом. Ликвидация политической субъектности регионов и крупных городов и введение принципа моноцентричности государственной власти: одна страна, один парламент, один президент. Плюс имперская модель управления периферией и нерусскими провинциями и анклавами.

2. Внешнее воссоединение – воссоединение исторической России. Только эта цель всерьез может вдохновлять граждан и облагораживать политику, привлекать союзников и проявлять врагов. Первейшая задача – создание условий для государственного единства Российской Федерации, Белоруссии, Украины и Казахстана. Через интеграцию к конфедерации, через конфедерацию к федерации, через федерацию к унитарному и национальному государству-империи. Или, при наличии политической воли, сразу переход к совершенной для России модели государственного единства – унитарной империи.

3. Заселение, освоение и защита пространства исторической России. Соответственно – демографическая и миграционная политика, сохраняющая этнические пропорции и преимущество русских как государствостроительной нации. Гражданство и трудовая миграция только для лиц, идентифицирующихся с русской культурой. Военная политика - исходя не из возможности, а из неизбежности войн.

Все сказанное совершенно не ново и новым быть принципиально не должно. Не нашему поколению формулировать новые цели России – оно слишком много уступило и должно пока хотя бы попытаться “вернуть свое”. В нашем поколении нет никакого прорыва в освоении смыслов бытия, но нам они даны в Традиции. Этим же нам дан шанс спасти страну и заслужить уважение потомков. Традиция же дает нам смелость судить – нет и не может быть никаких принципов государственного строительства, чтобы ради них можно было сгубить Родину.

С Третьим Римом ничто в современном мире не сравнится. Третий Рим должен быть достроен, наш внутренний Карфаген (торгашески-стяжательский тип политики) – разрушен, а грядущий кровосмесительный и уравнительный Вавилон (богоборческий нигилистический тип политики) – разогнан. Третий Рим как русский реванш должен быть возрожден сначала для самих себя через воссоздание Традиции, а потом для всего мира - как образец иного бытия, как реализация русской исторической миссии, как самобытная политическая стратегия России.



  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100