статьи
  Статьи :: Статьи в журнал Российская Федерация Сегодня
  
  Федерализм европейский и федерализм российский
19.04.1998


 

ФЕДЕРАЛИЗМ ЕВРОПЕЙСКИЙ И ФЕДЕРАЛИЗМ РОССИЙСКИЙ



Вот уже десяток лет гуляет по коридорам власти и научным конференциям термин “федерализм”, занесенный в нашу почву с Запада. Мало кто решается разобраться в значении этого термина, в его реальном наполнении, в рождаемой этим термином системе отношений. Мы рискнем.


Концепция федерализма возникла на Западе в попытках разобраться в понятии “государственный суверенитет” в условиях утраты исторических перспектив абсолютными монархиями, а затем — при формировании многомерной системы международных влияний, отчасти меняющих взгляд на суверенитет. Кроме того, федерализм стал попыткой преодолеть общий кризис государственности, которая не справлялась с насущными внутренними и внешними проблемами — государства стали слишком маленькими, чтобы заниматься большими проблемами, и слишком большими, чтобы заботиться о малых делах.


Двуполюсный мир, в котором сверхдержавам удалось склонить многие страны довольствоваться усеченными формами суверенитета, и усиление роли региональных элит, требующих автономизации, породили массу теоретических изысканий, сводящихся к тому, что прежнее понимание суверенитета должно отойти в прошлое. На его место должно прийти понимание сдержек и противовесов между различными субъектами власти как внутри страны, так и в межгосударственных отношениях. Большие государства должны были обратиться в большей степени к собственным внутренним проблемам, дав возможность малым государствам усилить свое влияние в международных делах.


Подобное теоретическое положение целиком рождено западной цивилизацией и является отражением его внутренних достижений и внутренних же проблем, связанных с утратой тайны власти и подменой ее виртуальной реальностью “общественного договора”. За пределами западной цивилизации нет стремления к выстраиванию виртуальной реальности, как нет и ресурсов для ее поддержания. Фиктивное перенесение проблем осуществления суверенитета в современных условиях Запада, например, в Россию, вызывает катастрофическую утрату управляемости страной. За воспринимаемой иллюзией, оказывается, ничего не стоит!


Изначально понятие “федерализм” означает просто децентрализацию власти на основе конституционных норм и межправительственных соглашений. Главные теоретические установки западной модели федерализма связаны с наличием гражданского общества, построением своеобразной матрицы властных структур, обрамляющих каждый сектор гражданского общества, территориальным оформлением любых форм соучастия во власти, наличием территориальных субъектов с относительно равной мощностью, наличием у населения федерации относительно близкой политической культуры, невраждебной федерализму. Федерализм имеет множество форм и оттенков, которые в наших условиях федералисты стараются не замечать.


Западный федерализм — скорее “цветущая сложность”, чем общий закон жизни. Причем евро-атлантическая традиция федерализма достаточно жестко противостоит как примитивному унитаризму, так и фрагментаризации. Полиэтнические федерации обычно поддерживаются более жесткими мерами против этницизма (этнического национализма).


В России такого рода федерализм на сегодняшний день непопулярен. Наш “федерализм” тождественен обоснованию расчленения государства. У нас федерализм - всего лишь маска этницизма, который перехватывает лишь отдельные элементы мифологии западного федерализма. Главное здесь — оторванное от какой-либо легальной практики слово, плюс закулисная политическая игра, интрига, заговор.


Европейское толкование федерализма не столь однозначно, как принято считать в среде формулирующей государственные проекты российской интеллигенции. Если в Великобритании говорят о федеральном правительстве, федеральной полиции и прочем как об атрибутах государственного единства, то в Германии — как о некоей политической технологии, позволяющей землям не утонуть в унитаризме, порождающем в ответ центробежные тенденции. Во Франции деление на округа и департаменты — всего лишь инструмент управления без всяких философствований. Какой же из типов федерализма нам более подходит, у кого учиться?


Есть еще один аспект европейского федерализма, который показывает, что учиться необходимо осторожно, не увлекаясь. Усиление федералистских настроений в Европе порой превращается в своего рода реанимацию интернационализма, находящего для себя новые пути. Попытка превратить “Европу отечеств” в “Европу регионов” породили своеобразную смесь сепаратизма (под лозунгами федерализма) и интернационализма (лозунг объединенной Европы). Поэтому европейский вариант федерализма тоже не безобиден. Как и в России, его скрещение с интернационализмом богато разнообразием негативных перспектив.


Перенесение модели объединенной Европы на Россию вовсе может быть признано грубой спекуляцией. Дело в том, что в России и в Европе идут разнонаправленные процессы. Если Европа выдумывает модель общеевропейской солидарности (порождающей нечто вроде европейской нации), то для России это — давно пройденный этап. Россия как раз борется против уничтожения объединяющей ее идеи, против разъединения русской нации — великороссов, белорусов и малороссов, а также против отделения от России коренных этносов, столетиями живущих рядом с русскими. Если в Европе федерализм — модель новой интеграции, то в России — модель дезинтеграции, уничтожения государственности. Воистину, “что немцу здорово, то русскому — смерть”.


Федерализм европейский, несмотря на внутреннюю его противоречивость, все же достаточно решительно противостоит сепаратизму. Например, попытки признать население Корсики отдельным народом, включенным в состав французского народа, были признаны противоречащими национальным интересам. В российском же варианте все наоборот — сепаратистские настроения процветают под сенью официозного федерализма, зреют там — за этой сенью. Сам российский федерализм поэтому является лишь мягкой (до поры, до времени) формой сепаратизма.


Если европейский федерализм сохраняет деление на нации и отечества как дань историческим реалиям, то российский федерализм утверждает это деление как историческую новацию — крайне опасную по своей природе и уже наступившим последствиям подмену задач этнического бытия задачами борьбы за обособленную государственность. Европейская интеграция — признак складывающейся цивилизации, способной успешно конкурировать в XXI веке с другими мировым цивилизациям. Россия — уже сложившаяся цивилизация. Попытаться цивилизовать Россию европейскими средствами, переиначенными этнократическим сознанием радетелей интересов малых народов, — значит лишить ее конкурентоспособности. При этом ни один народ на территории России не может получить перспектив достойного бытия без России, как единого государства, опирающегося на русскую историческую традицию.


Часто приверженцы федерализма в России ссылаются на удачный опыт Германии. Но там федеративное устройство проистекает из прежнего состояния расчлененности. Германских государств до империи Бисмарка было более трехсот, их объединение было способом выживания. В России такой государственной чересполосицы не было никогда. Даже федерация княжеств Киевской Руси и последующая раздробленность — нечто совершенно иное.


Может быть, Киевская Русь в чем-то аналогична нынешней Германии с ее близкими территориальными и культурными идентичностями. Но после того как Россия вобрала в себя Великую Степь, и разнородные культуры своих южных соседей, сформировала двойную идентичность — этническую и общенациональную, снова выпячивать старую удельную особость — преступление. Попытки введения в России европейского федерализма оборачиваются расчленением государства и кровопролитной войной.


Повторимся, что федерализм европейский и федерализм российский отражают принципиально разнонаправленные доктрины. А потому и оценка их благотворности должна быть также совершенно противоположной.


Россия вынуждена была сохранять унитарные формы управления большим геополитическим пространством, имея разный по глубине, но нераздельный, суверенитет над различными территориями. Система государственного строительства европейского типа — федерация территорий с равным статусом, для России не годилась и не годится по историческим причинам.


У России был ресурс, позволяющий сохранять более стабильный мир, в отличие от Запада. Этого ресурса не было у народов, зажатых на европейском полуострове. Именно поэтому Европу перепахивали войны, перемешивающие и уничтожающие народы, выплавляющие из них современные нации. Европейцам элементарно не хватало пространства, чтобы мирить разнородные этносы. В войне близкие этносы формировали федерации для борьбы с противником не на жизнь, а на смерть. Никакой мирной ассимиляции не наблюдалось, целые народы просто стирались с лица Земли. Не случайно крупнейшие войны, включая две мировые, были порождены именно Европой.


Если немецкая идея соотносится с универсальной общенемецкой идентичностью и является объединительной идеей для всех немцев, то русская идея — идея вселенская, идея надэтнического единства при ведущей роли русских в этом единстве. Значит федерализм в Германии связан с контролем уровня “спекания” земель, имеющих собственную (хотя и близкую к общенемецкой) идентичность. Для России годилась бы такая форма региональной политики, которая, наоборот, ограничивала бы степень обособления по разному ориентированных этносов и степень обособления имеющих свои специфические интересы регионов. Попытки же представить дело так, будто в многонародном государстве федерализм еще более необходим, чем в этнически однородном, — дело крайне вредное, направленное против России.


Российский вариант государственного устройства исторически ближе не к Европе, а к Америке (с оговоркой, что культурная основа государственного строительства принципиально различна). За 200 лет с момента принятия Конституции США их территория увеличилась в четыре раза (и никто не попрекнет отцов-основателей США в “имперских амбициях”) — нечто похожее на освоение Сибири, Средней Азии и Дальнего Востока Россией. Вместе с Конституцией США действуют конституции штатов — нечто похожее есть и у нас. Только у них как-то удается избежать войны законов, а у нас царит законодательный беспредел.


Правовое изобилие не могло бы существовать в США, если бы не нейтрализовалось жестким практицизмом. Преступник в Америке — в любом штате преступник, только и различие — смертная казнь или пожизненное заключение. А гражданин всюду вооружен, только и разницы между штатами — в одном носи оружие, где пожелаешь, в другом — храни только для защиты жилища. То же и с коррупционерами, предателями родины, врагами нации. Не говоря уж о любых формах сепаратизма. Общеамериканская идентичность не противоречит идентичности территориальной. У нас же эти идентичности конфликтуют, а федерализм этот конфликт возводит в правило и даже закрепляют в государственных актах. Федерализм в России стал политикой удельного суверенитета, конкурирующего с суверенитетом центрального правительства.


Тезис о “многонациональности” России, как и большевистская установка на интернационализм, вместо гражданского равенства утвердили в России равенство прав народов. В этих условиях сепаратисты могли использовать исходящую от них угрозу государственному единству в качестве аргумента для выбивания всяческих льгот и привилегий. Федерализм становится инструментом выбивания этих льгот.


Если представить себе некий этнографический рельеф, имеющий место в любой стране, то можно выделить три конкурирующих отношения к этому рельефу. Первые полагают, что этот рельеф мешает общественной жизни и должен быть по мере возможности всюду разглажен. Вторые полагают необходимым усугублять естественные неровности рельефа бастионами, через которые не проехать без выплаты обременительных пошлин, не проложить коммуникации без целой истории с переговорами со строителями этих “китайских стен”. Третьи — чья позиция наиболее конструктивна — разумно относятся к естественным образом сложившемуся рельефу и учитывают его при прокладке коммуникаций — где-то используют этот рельеф, где-то подправляют его, но не становятся рабами этого рельефа.


Мы видим, что российский федерализм принципиально отличен от федерализма европейского, хотя и пользуется его терминами и аргументами. Наша доморощенная форма федерализма ведет к тому, чтобы понастроить на этнографической карте России как можно больше бастионов.


Если в недавно утвержденной Президентом Концепции национальной политики России признается “естественным, важным и плодотворным для государства сохранение и развитие всего многоголосья языков, культур, верований, и традиций”, то федералисты позволяют себе давать расширенные интерпретации такого рода установок. Отсюда появляются утверждения о необходимости поглощения России тюркскими народами, о запуске нового витка этногенеза и формировании какой-то евразийской нации и много чего еще.


Итак, западный и российский федерализм — суть принципиально разные явления. На Западе это путь компромиссов, в России — путь антигосударственного заговора. Осознание пагубности монополии федералистов на нормотворчество должно привести руководство России к необходимости опереться на совершенно иную интеллектуальную традицию, способную остановить процесс разложения российской государственности.


Вероятно первой такой попыткой была проведенная в Москве всероссийская конференция “Проблемы и перспективы развития российского федерализма” (19-20 января 1998 г.), на которой обнаружились две группы политиков и теоретиков, стоящие на противоположных позициях в понимании федерализма. Первая группа олицетворена фигурой председателя Совета Федерации Е.Строева, выступающего за укрепление федерации путем восстановления действия конституционных норм и общегосударственного законодательства на всей территории России. Вторая группа сложилась вокруг вице-премьера правительства Р.Абдулатипова и министра РФ по делам национальностей и федеративным отношениям В.Михайлова. Эта группа, опираясь на поддержку “титульных” политиков-этницистов, уже вполне отрыто требует дальнейшего ослабления федеральных институтов власти, фактической конфедерализации, такого построения государства, при котором федеральная Конституция будет корректироваться на основе конституций субъектов федерации, “титульные” республики будут иметь привилегии, а русские регионы - обслуживать их аппетиты.


Упомянутая конференция показывает, что в российском обществе продолжается консолидация сил на двух полюсах: государственническому мировоззрению, постепенно восстанавливающему понимание Традиции, противостоит антигосударственный этницизм, готовый варварски растерзать страну на феодальные уделы, погрузить ее во мрак доисторической дикости. Пример Чечни вдохновляет обе силы на прямо противоположные выводы.


Необходимо отметить, что этницисты имеют на сегодня достаточно разработанные теории, переписанные для собственных нужд из западного опыта. Государственники, напротив, еще только начитают осваивать зарубежный и отечественный опыт государственного строительства и порой покупаются на фальшивки, которые им подсовывают недобросовестные теоретики российского федерализма. Тем не менее, потребность в интеллектуальном оформлении основ государственного единства рано или поздно заставит наиболее здравых государственных деятелей расстаться с федералистскими иллюзиями и искать твердой почвы под ногами в русском консерватизме, русской традиции государственности и зарубежном опыте обеспечения национальной безопасности.


РФ-сегодня №4, 1998



































ЯндексРеклама на ЯндексеПомощьСпрятать














Яндекс.Поиск











  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100