статьи
  Статьи :: Политическая мифология
  
  ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОНКУРЕНЦИЯ ВОКРУГ СИМВОЛЬНОГО И МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКОГО КАПИТАЛА ПРАВОСЛАВИЯ
07.05.1998


Церкви есть дело до всего, что ставит перед человеком нравственный выбор. Политика является той сферой человеческой деятельности, в которой нравственный выбор особенно важен, в которой особенно много губительных соблазнов.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОНКУРЕНЦИЯ


ВОКРУГ СИМВОЛЬНОГО И МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКОГО


КАПИТАЛА ПРАВОСЛАВИЯ



Христианство и политика


Христианская Церковь может быть вне политики лишь в том смысле, что ей не пристало выполнять функции государства или стремиться к этому, подобно тому, как это делают политические партии. Но в этом плане Церковь мало чем отличается от других институтов — например, учреждений науки или здравоохранения. Придание принципу “Церковь вне политики” какого-то особенного звучания является, по всей видимости, нецелесообразным. Наоборот, принцип “Церковь обязана влиять на политику” является вполне обоснованным.


Для христианской Церкви нет выбора — заниматься политикой или нет. Церкви есть дело до всего, что ставит перед человеком нравственный выбор. Политика является той сферой человеческой деятельности, в которой нравственный выбор особенно важен, в которой особенно много губительных соблазнов. Следовательно, Церковь не должна устраняться от проблем, связанных с политикой.


Евангельская заповедь “Богу — Богово, кесарю — кесарево” воплотился в православной традиции в идеал “симфонии” между Церковью государством. Церковь и государство сотрудничают в деле сохранения и обогащения Традиции. Между тем, удаление от идеала “симфонии” в последние десятилетия русской истории достаточно очевидно, чтобы приводить тому доказательства. Отпадение государства от Церкви, секуляризация общества налицо. Налицо и ослабление Церкви, связанное с ее материальными возможностями. Это вынуждает к экономному распределению усилий — к своего рода политике в миссионерской, да и внутренней жизни.


Возникновение феномена гражданского общества связано с тем, что Церкви приходится искать “симфонии” не только и с государством, но и с обществом. Противостоящие друг другу в духе парадигмы Просвещения, они сегодня сопротивляются объединительным усилиям Церкви. Возможно именно поэтому Церковь в разных ситуациях пытается опираться то на государственные институты, то на общественное мнение.


Стремление Церкви к реализации “симфонии” с обществом и государством вызывает встречный процесс, в котором в этой “симфонии” ведущее место пытается занять либо клан высших чиновников, либо какая-либо идеологизированная группировка. Бюрократия пытается уподобить Церковь самой себе, политические группировки — идеологизировать Православие и включить Церковь в какой-либо узкий политический проект. И в том, и в другом случае православное мировоззрение выхолащивается, подменяется формальной религиозностью.


С освобождением РПЦ от гнетущего давления коммунистической системы у нее не было и не могло быть никакой иной опоры вне церковной ограды, кроме государства. Тем более, что бюрократия, освободившаяся от обременительной обязанности блюсти идеологическую чистоту, тоже начала сближение с Церковью, служащей для бюрократии как источником менее требовательной (с точки зрения бюрократии) квазиидеологии, так и источником символов государственности, без которых не может обойтись ни одна власть.


Между тем, в сегодняшней ситуации стало явным принципиальное расхождение между основами существования государства “Российская Федерация” и евангельскими заповедями. Государство, построенное на духе стяжательства, неприемлемо для Православия в той же мере, что и государство, построенное на самообожении человека. Свобода вкушения запретных плодов, свобода, освобождающая человека от любых нравственных запретов, не менее противна Церкви, чем коммунистическая идеология построения рая без Бога. Именно поэтому Церковь, весь церковный народ заинтересованы в наличии адекватной политической силы, способной к преобразованию государства.


Необходимость такого рода силы ощущалась и в 1991 году, и во время трагедии октября 1993. И в том, и в другом случае голос Церкви вне церковных кругов практически не был слышен. Ряд необходимых в той обстановке действий могли бы быть предприняты православной общественностью, но она не была организована (РХДД и другие христианские партии организующей силой так и не стали) и Патриарху не к кому было обратить свой призыв. Распространяемые в кризисных ситуациях обращения Патриарха растворялись в неструктурированной массе, не имеющей ни организующего начала, ни опыта социального действия.


Первая политическая акция с использованием силы православной общественности состоялась в 1997 г. в связи с показом телеканалом НТВ богохульного фильма “Последнее искушение Христа”. Впервые по-настоящему резкое обращение Патриарха было адекватным массовой демонстрации протеста, вылившейся не только в невиданно многочисленный митинг в Останкино, но и в чувствительные экономические санкции против “империи Гусинского”, выжившей лишь благодаря мобилизации всех сил ее могущественных покровителей.


Вместе с тем, влияние РПЦ на политику пока что незначительно. Эта вполне понятно и объяснимо, судя по тому, насколько опасно для Церкви довериться тому или иному политику или движению, чья общественная судьба укладывается в одно десятилетие. Тем более, что опыт последних лет не утешителен.



 


Передача символьного капитала



Радикальные реформы в России поставили перед субъектами борьбы за власть задачу отыскания и освоения символьного капитала. Эта задача осознавалась политиками лишь смутно и лишь в силу того, что сплочение изолированных агентов в политике тем сильнее, чем больше они объединены символически (П.Бурдье), а значит – могут конституироваться как группа (т. е. как сила, способная заставить признать себя в политическом поле).


Противопоставление коммунистическому символизму нового для постсоветской России символьного пространства, связанного с правами человека и рыночными отношениями, оказалось недолговечным и совершенно непригодным для использования в государственной политике. Поиск в течение ряда лет более действенного и надежного символьного оформления государственности привел к восприятию некоторых его традиционных признаков — двуглавый орел на гербе, участие Патриарха Московского в инаугурации Президента РФ, закрепление православного Рождества в качестве государственного праздника и т.д.


Государственный аппарат пытался освоить символьный капитал Православия, организуя посещения официальными лицами богослужений, участвуя в закладке новых церквей. Негласное приобщение административных процедур к ритуалам РПЦ, включение их в правительственный протокол по сути дела означало выбор символьного оформления российской государственности.


Особенность присвоения символьного капитала православия в данном случае заключается в том, что вместе с ним вовсе не усваивается капитал мировоззренческий. Российская номенклатура чутко уловила влияние символов Православия на умонастроения людей. Возрождение религиозного чувства в широких слоях российского общества предоставило отечественной бюрократии возможность использовать авторитет Православия путем воссоединения с его символикой. Цель здесь заключалась вовсе не в адаптации к православному мировоззрению, в а обретении новых способов наращивания политического капитала.


Пожалуй, первой акцией, имеющей политический оттенок и связанной с присвоением номенклатурой православного символьного капитала, стала реализация проекта восстановления храма Казанской Божией Матери на Красной площади, которое еще в 1989 году было одобрено ЦК КПСС. Проект был воплощен в жизнь в 1993 году и сопровождался информационным шквалом в СМИ.


Второй серьезной акцией стало сооружение к 1995 г. на Поклонной горе православного храма и насыщение мемориала, посвященного Великой Отечественной Войне, христианской символикой (впрочем, довольно неуклюжей и смешанной с символикой советского “классицизма”).


Но самая существенная акция по присвоению символьного капитала Русской Православной Церкви и пристегиванию Московской Патриархии к политическим целям — строительство “ударными темпами” Храма Христа Спасителя. Длительное противодействие властей проекту восстановления Храма, разграбленного и разрушенного большевиками, неожиданно сменилось необычайной энергичным вложением финансовых средств и масштабными рекламными акциями.


Впрочем, в данном случае власти заметно опоздали. Тема восстановления Храма существенным образом “выгорела” в общественном сознании. Да и сам нетворческий подход, лишь имитирующий “всенародную стройку” существенным образом погасил энтузиазм православной общественности. Тем не менее, Храм превращен памятник особых достижений московского отряда номенклатуры, впечатляющий образ для избирателей, считающих себя верующими. Тем самым Храм отторгнут от православной традиции и, вероятно, потребуются десятилетия молитв, чтобы восстановить значимость православной святыни.


Наряду с фарисейским характером восприятием традиции со стороны власти, ищущей символьного капитала, наблюдаются, с одной стороны, откаты в недавнее прошлое (блокирование проекта замены красных звезд на башнях Кремля двуглавыми, коммунистической символики на знаменах армии, решение Ельцина в период избирательной кампании о придании красному знамени статуса государственного флага, поликонфессиональная смесь святынь на Поклонной горе и пр.), с другой — формирование скрытого символьного оформления политики, связанного с оккультизмом.


В этом плане политики демонстрировали свое нежелание приобщаться к православному культу, неудовлетворенность его официозным статусом, а также советскую приверженность “строго научной идеологии”. “Строгая научность” в сочетании с неоязычеством приводили к поддержке секты “Аум-Синрике” со стороны руководств Совета Безопасности, к тому что “духовником” президента становилась экстрасенс Джуна, а В.Жириновский предоставлял личного адвоката “Богородичному центру” (А.Дворкин, “Радонеж”, №29-32, 1996).


Государственные органы способствовали не только (а до 1993 — и не столько) возрождению традиционных конфессий России, сколько разного рода авантюрным проектам, касающимся религии. Известны факты создания Государственной еврейской Академии им. Маймонида, которая должна была содержаться за счет госбюджета, соглашения Министерства образования России с сектой Муна, учреждение Министерством культуры антропософской Академии эвристического искусства, регулярное предоставление государственных телеканалов проповедникам с сомнительной репутацией и разного рода “колдунам” (см. книгу диакона А.Кураева “Все ли равно как верить?”). В последнее время власти крайне благожелательно встречают деятельность “саентологов”, а на телеканале ОРТ сущестуют передачми типа “Магия, мир сверхестественного”.


Пожалуй лишь после серии леденящих душу скандалов с сектами “Аум-Синрике” и “Белое братство” официальная позиция “пусть расцветают все цветы” была заменена осторожным протекционизмом по отношению к традиционным конфессиям.


Между тем, наряду с православными приходами, активнейшую деятельность в столице и по всей стране начали миссионеры самых разных конфессий и сект. Процесс продолжается до сих пор. Если к началу 1994 года в Москве было зарегистрировано 242 православных и 181 неправославное религиозных объединений, то к началу 1996 года положение резко изменилось. На 1 января 1996 года было зарегистрировано 248 православных религиозных объединения и 458 неправославных. Эти цифры свидетельствуют не столько о поддержке Православия, сколько о непротивлении процессу превращения главного центра Православия в столицу всех мыслимых и немыслимых “конфессий”, где обобществляются святые места, строятся рядом христианские храмы, иудейские храмы и мечети.


Государственные чиновники воспринимали в основном внешний церковный ритуал. Это особенно видно по составу чиновников, причастных к строительству Храма Христа Спасителя. С другой стороны, “строгая научная идеология” прорастает в других высказываниях политиков. Г.Зюганов ссылается на то, что наступает эра Водолея, оповещает, что верит в космический разум, а дочь составляет ему гороскопы. Влиятельнейший политик 80-х и начала 90-х годов А.Яковлев в конце концов оказался мунитом и даже написал популярную книжку со своей интерпретацией буддизма. Генерал Лебедь прошел в своей идейной эволюции от наивного православия в книге “За державу обидно” до высказываний: “в церкви еще больший бардак, чем в государстве” и “я не верю, я считаю”.


По сути дела в России сформировался неявный оккультный альянс представителей различных политических убеждений, объединенных неправославным мировоззрением и рутинной риторикой околоправославного содержания, чему способствовали значительные объемы ресурсов, направляемых сектами и нетрадиционными конфессиями в Россию для пропагадны своих идей. Руководитель Отдела внешних церковных сношений митрополит Кирилл, обеспокоенный нашествием разного рода сект на каноническую территорию РПЦ, сказал в интервью телепередаче “Русский дом”, что совокупный доход таких организаций составляет 150 млн. долларов в год, что в три раза превосходит возможности РПЦ.


“Рясолюбивость” чиновников объясняется общей склонностью к суеверию, “духовной энтропии”, проявляющейся в обществе, где примерно каждый второй считает себя православным, но лишь несколько процентов из них принимает Символ веры.


Противоречие между символичными реверансами в адрес иерархов РПЦ и реальным мировоззрением чиновничества не могло не породить конфликтной ситуации даже несмотря на упорное стремление к лояльности к Кремлю со стороны ценковной элиты. Такой конфликт возник сначала по поводу принятия поправок к Закону “О свободе совести” в 1993 г. (тогда он не получил развития лишь в связи с трагическими событиями 3-4 октября), а затем был воспроизведен в связи с вето Президнета на законопроект “О свободе совести и религиозных объединениях” в июле 1997.


В последнем случае достаточно очевидной была решающая роль в принятии решения о вето письма президента США Б.Клинтона и обращения Папы Римского. Оба документа широко обсуждались православной общественностью и были оценены как порождение политики “двойного стандарта”, пренебрегающей аналогами в законодательстве других стран и историческими фактами (особенно по части месте католицизма в российской истории). В этой ситуации церковная иерархия уже не могла обойтись миролюбивыми увещеваниями власти и выступила с жесткой критикой позиции администрации Ельцина (наиболее полно данная ситуация освещена в газете “Радонеж” №12, июль 1997). Впрочем, данная ситуация разрешилась достаточно спокойно, поскольку Президент решил проявить гибкость и ограничиться внесением в проект несущесвтенных поправок.



 


Кризис иерархии



Расширение возможностей для деятельности религиозных организаций вскрыло глубинный кризис иерархии РПЦ. С одной стороны, РПЦ получила негласную (но вполне открытую) поддержку государства, с другой — оказалась лишенной конкурентных технологий в борьбе за умы.


Об этом в частности свидетельствует, например, резкое сокращение пожертвования от частных лиц и благотворителей. Если в 1994 году они составляли 43% всех взносов, то в 1996 - 0.6%. Такое падение нельзя объяснить ни ухудшением условий жизни граждан России, ни повышением взносов со стороны структур Церкви (за два год они упали на 20%).


“Ужасающий кадровый кризис”, о котором говорил Патриарх Алексий II на Архиерейском Соборе, объясняет кране уязвимую позицию РПЦ в средствах массовой информации. На епархиальном собрании 16 декабря 1997 г. он снова подчеркнул антиправославную ориентацию телевидения и прессы. В то же время Церковь не находит сил и средств, для того, чтобы вести миссионерскию деятельность, на уровне современных задач. Православные издания и передачи, как правило, не в состоянии привлечь внимание публики. В данном случае сказывается отрыв церковной иерархии от православной интеллигенции, недоверие к ней.


Последнее обстоятельство связано таже образованием различных течений в самой структуре РПЦ. Лишь в 1997 г. Патриарх назвал деятельность некоторых священников “сознательной целенаправленной деятельностью, ориентированной на подрыв авторитета Русской Православной Церкви в обществе, которую точнее всего можно характеризовать как предательство” (епархиальное собрание 16 декабря 1997 г.).


Попытка вести разговор о “симфонии” Церкви и государства со стороны православной интеллигенции наталкивается на глухое равнодушие иерархии, больше заинтересованной в “симфонии” между Московской Патриархией и безбожной (к тому же и все более отчетливо криминальной) бюрократией. Помимо участия иерархов РПЦ в достаточно сомнительных политических спектаклях (зачастую в таковые превращаются, например, разнообразные акции вокруг строительства Храма Христа Спасителя, да и освящение “инаугурации” неправославного президента неправославного государства присутствием Патриарха, уступка государственным органам всех дел, связанных с идентификацией останков царской семьи и т.п.), известны также скандальные истории захоронения одного из криминальных авторитетов в Псково-Печорском монастыре или дарение одной из церквей колокола с надписью “Колокол сей отлит на пожертвования солнцевской братвы”.


К этим скандальным историям стоит добавить и ставшую поводом для дискуссии причастность Московской Патриархии к получению спонсорской поддержку за счет продажи табачной и алкогольной продукции. Попытки оправдаться доводами, весьма напоминающими тезис о том, что “деньги не пахнут”, выглядели для широкого общественного (а тем более православно-общественного) мнения крайне неубедительными.


К того же рода явлениям следует отнести и мировоззренческий кризис в Московской Патриархии, в которой доминирует точка зрения, согласно которой социальная доктрина Церкви сводится к тому, что государство должно быть светским, общество секуляризованным, а Церковь должна сотрудничать с ними “на взаимовыгодных условиях”. Таким образом Церковь становится одним из бюрократических учреждений, ее пастыри — подразделением государственной номенклатуры, подобным идеологическому отделу ЦК КПСС на излете “эры исторического материализма”. Стоит ли удивляться после этого провалам всех попыток со стороны Московской Патриархии играть самостоятельную роль и влиять на расстановку политических сил.


Анализ роли Московской Патриархии в политическом противостоянии 1991-1996 гг. показывает, что Патриархия была и остается институтом, которым достаточно легко манипулируют власть имущие, а реальный процесс осмысления современного положения Православия ведется далеко за пределами келий и кабинетов церковных иерархов — чаще всего в условиях самой ожесточенной политической полемики.


Вспомним, что в августе-декабре 1991 Московская Патриархия оказалась не готовой к развернувшимся событиям “демократической революции”. Ее голос не был слышен. В условиях кризиса октября 1993 г. ситуация практически не изменилась, а может быть даже усугубилась. Патриархия стала игрушкой в руках политиков и существенно подорвала свой авторитет провалом переговоров в Даниловом монастыре, насильственным изъятием иконы Владимирской Божьей Матери из Третьяковской галереи для богослужения в Богоявленском соборе, после которого в Москве началась стрельба, безадресной анафемой в отношении потенциальных организаторов кровопролития... Добавим к этому, что Патриархия не решилась в тот момент на организацию крестного хода к парламенту и оставила нескольких священников, находившихся там, даже без моральной поддержки.


Выборы 1996 года дали возможность Патриархии вновь определить глубину своего воздействия на общество и курс властей. И снова ничего привлекательного в действиях церковных иерархов не возникло. Более того, 1 февраля 1996 года по телевидению прозвучали слова Патриарха Алексия II о том, что при Ельцине происходит “второе крещение Руси”. В дальнейшем Патриарх достаточно недвусмысленно высказывался в поддержку Бориса Ельцина, ориентировал в его пользу прихожан и приходское духовенство 1.


Чисто политические провалы Московской Патриархии сочетались с целым рядом материальных выгод, которые в свою очередь определенным образом структурировали не только конфессиональное, но и политическое пространство России в целом. Фактически речь идет о том, что церковная иерархия в обмен на материальную поддержку благосклонно принимает заигрывания с нею неправославного чиновничества, которому этой благосклонности бывает достаточно, чтобы считать, что все грехи отпущены.


Как пишет А.Баранов (НГ-религия №2, 27.02.97), “с одной стороны - проповедь Христова, слово Божье о нестяжательстве и богатствах иного мира, а с другой - образ иерарха Русской Церкви, однозначно ассоциирующийся с новой элитой, с властью, с господствующим классом.” О стремительном обмирщении РПЦ пишет и профессор Российского православного университета В.Тростников (“Правда-5”, 21-28 марта 1997).


К этому необходимо прибавить внутренний конфликт в иерархии РПЦ, выраженный в жесткой критике действий Отдела внешний церковных сношений и Отдела религиозного образования и катехизации со стороны ряда авторитетных священников, включащей обвинения в экуменизме и близости неоязыческим концепциям “белой магии”. Причем все эти обвинения хотя и являются явным перехлестом, но отнюдь не голословны.


Вероятно именно “обмирщение” привело к тому, что Московская Патриархия приняла предложение телеканала НТВ организовать игровую имитацию суда по поводу запланированного показа богохульного фильма “Последнее искушение Христа” (ноябрь 1997). Организаторы этого довольно-таки мрачного телешоу в результате подогрели интерес публики к фильму, оскорбляющему религиозные чувства верующих и, используя средства телевидения, выставили представителей Патриархии в непривлекательном виде.


Вслед за показом богохульного фильма, последовали волнения православной общественности и крестный ход православных граждан к Останкинскому телецентру, собравший несколько десятков тысяч верующих. Но и здесь Патриархия скорее испытала неудобство от невиданной по массовости акции (близкую по численности акцию могли провести только коммунисты 7 ноября), чем готова была ее возглавить, поддержать и воспользоваться общественным резонансом. Этим не замедлили воспользоваться мелкие группы православных экстремистов, попытавшихся в который раз замкнуть внимание СМИ на себя и вытеснить из информационного поля аторитетных церковных и общественных деятелей.


Такое положение дел отчасти сязано с тем, что на поприще огосударствления Церкви бюрократия в последние годы добилась некоторых успехов. Часть священства РПЦ оказалась более заинтересована в “симфонии” с безбожной властью (к тому же и все более отчетливо криминальной) при игнорировании необходимости “симфонии” с собственной паствой (преимущественно слабо воцерковленной). Критика этого обстоятельства со стороны православной общественности обычно осторожна, ибо православные прекрасно понимают, что агрессивные нападки на церковную иерархию могут больше навредить, чем пойти на пользу. Но в последнее время критика с этой стороны все-таки усиливается в связи с тем, что все более очивидным становится сближение представителей государственной и церковной бюрократии на основе сведения своей деятельности к имитации: бюрократы в рясах - к требоисполнительству, бюрократы-чиновники - к созданию видимости служения народу. Противодействовать имитаторству могут только структуры гражданского общества. Соответственно, в деятельность церковной иерархии должен вмешиваться церковный народ, организованный в общественные структуры - общины, братства, движения.


Сложившееся положение показывает, что иерархия РПЦ пока не в состоянии устойчиво контролировать мировоззренческий (прежде всего!) и символьный капитал Православия, уступая его частями различным политическим и псевдорелигиозным группировкам. Зачастую РПЦ, вместо того чтобы самостоятельно бороться за души и умы граждан России, становится инструментом в руках политиков и государственной бюрократии.



Христианская демократия



Наиболее агрессивные попытки перехватить тему нравственно-духовного возрождения России предпринимаются со стороны либерально настроенной интеллигенции. Особую остроту эти попытки получили вместе с открытием средств массовой информации для тем, связанных с жизнью Церкви, примерно с 1994-1995 гг.


Приверженцы т.н. “демократического” фланга российской политики сочетают в своих позициях особый пиетет к церковной иерархией с невероятным озлоблением против всяческих возражений на счет нынешнего образа взаимодействия властей всех уровней и РПЦ, против любых попыток обращения православных публицистов к русской философской традиции.


Представления либеральных демократов о месте Церкви в государстве характерным образом выразилось, в статье бывшего ответственного секретаря Совета по взаимодействию с религиозными объединениями при Президенте РФ Анатолия Красникова (“Независимая газета” 09.10.96). Чего только стоят явно провокационные пассажи типа: “...значительная часть православных и околоправославных активистов только о том и мечтает, как бы вернуться в прошлое. “Ястребы” в рясах с одинаковой готовностью приемлют и дорогую сердцам дореволюционных черносотенцев триаду “православие — самодержавие — народность”, и красные знамена советской власти. Им по пути с кем угодно, лишь бы путь этот вел к созданию новой системы запретов и ограничений, огосударствлению Церкви и клерикализации государства.”


В той же публикации за особый успех выдается современная политика властей предержащих: “Президент предложил им (представителям общин различных религиозных конфессий в Совете по взаимодействию... — А.С.) информировать его об отношении религиозных объединений к различным аспектам внутренней и внешней политики государства, а также готовить свои рекомендации по этим вопросам. Ничего подобного Россия не видела за всю свою историю.”


Напряженной политизацией отдают скорбные строки Красникова о подавленном совместными усилиями государственных и церковных властей “движения русских протестантов, опередившее на несколько десятилетий западноевропейскую реформацию”. Честно говоря, комментировать “открытия” Красникова по поводу истории Церкви бессмысленно - ни о каком взвешенном прочтении контекста исторических, да и рутинных событий тут говорить не приходится.


Характерная черта данной публикации, смыслом и интонацией повторяющей многие другие, является сочетание тезиса о “втором крещении Руси”, которое якобы происходит у нас на глазах, с агрессивным неприятием любых попыток внесения православного мировоззрения в политику. Для “христианско-демократической” публицистики также характерно обрушиваться на РПЦ за чьи-то (неизвестно чьи) попытки выделить ее среди других конфессий и при этом благодушно цитировать Патриарха, как бы консолидирующегося с критиками РПЦ против “ястребов в рясах” (как обычно, не поименованных).


Еще одна характерная черта такого рода публицистики - сетования на упадок духовности в сочетании со стремлением увязать христианское мировоззрение с доминирующим в России политическим процессом. Например, С.Николаев (“Сегодня” 16.05.96) обвиняет российскую интеллигенцию в безверии и объявляет это безверие основной причиной неудачи социально-экономических реформ. При этом утверждается, то христианские ценности “лежат в самом основании либеральных принципов общественной организации и демократических процедур”. Это утверждение просто неверно, и может опровергаться лишь в процессе “ликбеза”, что не входит в задачи нашей статьи.


В отличие от православных приверженцев Зюганова, либералы вовсе не собирались во время президентских выборов 1996 г. считать Б.Ельцина “наименьшим злом”. Они полагали, что выбор здесь происходит принципиальный — между жизнью и смертью, “между далеким от совершенства бытием и адом”. Этой установкой на дьяволизацию главного на тот период оппонента курсу правящей верхушки пользовались и средства массовой информации.


Не случайна по нашему мнению популярность в СМИ такой неординарной фигуры как игумен Иннокентий Павлов1 , самое скромное утверждение которого состоит в том, что “Слово о полку Игореве” — случайное произведение, якобы заслонившее другие более замечательные литературные памятники, и имеющее все признаки произведения, “стоящего в стороне от магистрального пути развития древнерусской литературы”. Не случаен и факт поддержки очередного всплеска неообновленчества либеральной интеллигенцией, которая получает в обмен активную поддержку неообновленцами их политической позиции.


Либеральная интеллигенция и неообновленцы даже по прошествии нескольких лет с яростью обрушиваются на попытку принять в 1993 году поправки к Закону о свободе совести, выделяющие особое положение в государстве традиционных конфессий. С тех пор сам Б.Ельцин, наложивший вето на закон, изменил свою позицию (см. фрагмент президентской программы в Приложении), но либералы от православия по прежнему продолжают борьбу за полное равенство всех конфессий, вплоть до совершенно авангардистских.


Своими агрессивными публикациями радикально настроенные интеллигенты будто взялись доказать тезис П.Чаадаева, что социализм прав, поскольку неправы его враги. Тому доказательство — совершенно несправедливая критика в адрес протоиерея Александра Шаргунова и его единомышленников, поддержавших на выборах 1996 г. Геннадия Зюганова. Критика эта основана на повторении самых ужасных обвинений большевизма (коих и без того было произнесено в последние годы в избытке) и вопрошанием “Чего общего может быть у нравственно здорового православного россиянина с советскими безбожниками?” (протоиерей Николай Ситников, Открытое письмо о. Александру Шаргунову, “Сегодня” 13.06.96). Тот же вопрос в адрес радикальных демократов и либералов, реально владеющих властью и не собирающихся ее уступать при любом исходе выборов, не ставился вовсе, разорение последних лет и его истоки не обсуждались (что было бы куда как актуальнее!).


Можно сказать, что православные либералы не только понапрасну тратят силы на борьбу с давно отошедшими в прошлое большевиками-коммунистами, но также подстрекают православных священников игнорировать даже саму возможность раскаяния бывших коммунистов в прежних грехах. При этом они рассыпаются в фарисейских похвалах власти, но не видят явных и опасных явлений вроде либерального большевизма (который для Церкви хуже прямых преследований православной веры) и христианского социализма, подспудно прорастающего в среде постсоветской интеллигенции.



 


Христианский социализм



Политизированный слой православных верующих, ориентированный на поддержку Г.Зюганова на президентских выборах 1996 г., можно считать полностью консолидировавшимся с тезисом протоиерея Александра Шаргунова, сформулировавшего свое отношение к кремлевскому режиму: “предательская власть, которая воцарилась в России, под предлогом освобождения от коммунизма поставила нашу страну на грань уничтожения, а наш народ с его религией и культурой — на грань вымирания.” (“Советская Россия”, 04.06.96).


Отец Александр верно отмечал, что против Церкви ведется новая, более изощренная война, в которой пропаганда растления ведется самим государством, а грех стал общественной нормой, и приходит к выводу о возможности временного единства христианского и социалистического патриотизма перед лицом общей опасности.


Той же позиции придерживается и известный ученый и политический публицист В.Кожинов, который утверждает (“Правда”, 21.03.96), что компартия у нас перешла на патриотическую платформу и тем самым изменила свою природу (как до этого Сталин “вынужден был стать патриотом в условиях войны”). Он говорит, что патриотическая идея не противоречит социализму, а укрепляет его.


Самообман здесь состоит в том, что не прозревается органическое единство коммунистической оппозиции и нравственно разложившейся либеральной власти, не усматривается вполне очевидной готовности этой оппозиции быть “оппозицией Ее Величества”, оппозицией порочной номенклатурной власти.


Замечателен один из предвыборных пассажей Г.Зюганова (“Завтра”, специальный выпуск №2, апрель 1996): “У меня вторая специальность — философия. Я внимательно изучал Библию, дважды читал Коран. К религии я сам отношусь с уважением. Я понимаю, что вся наша культура построена на Православии. Без Православия никогда бы не было мощного централизованного русского государства. В основе всей русской идеологии были две идеи. Первая — уважение к Отечеству и патриотизм. Вторая идея — социальная справедливость, опирающаяся на христианскую общинность, христианский социализм. А что касается религии, там много глубоко интимного, чисто личного. Из устава и программы мы не только выкинули все антирелигиозное, но и написали, что члены партии сами решают вопросы своей веры.”


Более откровенен в своей позиции Е.Лигачев, писавший за год до того об отношениях коммунистов с Церковью (“Правда России”, апрель 1995). В официальном печатном органе КПРФ он утверждает, что “помещики и буржуазия использовали церковь для прикрытия угнетения и эксплуатации” и ссылается на Ленина, требовавшего после Октябрьской революции “избежать безусловно, всякого оскорбления религии” (ПСС т. 52, стр.40). О других высказываниях вождя большевиков Лигачев предпочел умолчать. Что же касается дальнейшей истории взаимоотношений Церкви и советского государства, Лигачев считает начавшееся в послевоенное время потепление в отношениях между ними обусловленным тем, что “церковь, ее иерархи изменили свое отношение к Советской власти”.


Не чувствуя очевидной подмены Лигачев пишет: “У церкви и коммунистов немало схожих нравственных постулатов, немало точек соприкосновения, в том числе воссоздание государственного единства Отечества, противодействие чуждому нам жизнеустройств, чуждой морали и культуре, религиозному сектанству”. Эта подмена столь же разрушительна для Православия, что и подмена, совершаемая либералами.


Еще более прямолинейно в отношении социалистической идеи в христианстве высказывает “красная поэтесса” Татьяна Глушкова, утверждающая, что русская вера в сочетании с “животворным социализмом” должна быть всесторонне альтернативной ценностям капиталистического мира (“Правда-5”, 14.11.96).


Попыткой поглотить христианство модернизированным социалистическим учением является книга активистов КПРФ “Духовная борьба” (А.А.Шабанов, К.Н.Соколов, К.В.Сивков, “Духовная борьба”, М.: Изд. МГУ, 1997.). В данной работе предпринята попытка представить коммунистическую доктрину в качестве логичного результата духовных исканий всего человечества, отредактировав эту доктрину таким образом, что классовая борьба в ней становится одним из основных элементов духовной борьбы. Основным содержанием эпохи на этот раз объявлено противостояние Русской Идеи и фарисейства, а марксизму в заслугу поставлено”идеологическое объединение нравственного и интеллектуального начал на основе научной логики” (с. 263) и развитие “светского научного освоения цельной духовности” (с. 264).


О подмене истинного понимания православной духовности говорил на Православном политическом совещании известный писатель Л.Бородин (“Радонеж”, №7, апрель 1996). Он подметил, что под духовностью современный социализм понимает лишь идею социальной справедливости. Из такого рода духовности вытекает идейность — искаженная форма Русской Идеи, которой якобы только и присуще понимание справедливости перед лицом бездуховного Запада. Таким образом русский социализм снова возвращается на почву самообожения человека.


Замечательный русский мыслитель Г.П.Федотов писал, что идейность — особый вид рационализма, который несет на себе этическую окраску. В идее сливается правда-истина и правда-справедливость. Интеллигент “берет готовую систему “истин” и на ней строит идел личного и общественного (политического) поведения. Если идейность защищает религию, то она берет от нее лишь догмат и святость - этически, с изгнанием всех иррациоанльных, мистических или жизненных основ религии.” (Г.П.Федотов. Судьба и грехи России. Избранные статьи оп философии русской истории и культуры. “София”, СПб, 1997. с.70).


Часть населения ощущает тягу к идейности, насыщенности жизни смыслом, но не видит тех искажений смысла, которые приносит им безбожие. В результате этого искажения, опирающегося на лишенный духовных и исторических основ патриотизм (социалистический патриотизм), возникает чувство правоты в борьбе за благо Отечества. Такого рода ложный патриотизм становится модой в среде политической оппозиции.


Независимо от политических взглядов, большинство политически активных граждан становятся государственниками. Те, кто еще недавно называл свою страну вслед за ее врагами “империей зла”, сменили маски. Но все это — не более, чем изощренный вариант социализма. Его адепты просто не знают иных форм борьбы за свои права. Социализм становится для них способом самовыражения, не знающим иных истин.


Как сказал на Православном политическом совещании Виктор Аксючиц, если Антихрист — обезьяна Христа, то коммунизм — обезьянничанье с православия. Продолжая его мысль, можно сказать, что социалистический патриотизм — есть уродливая подделка под православный национализм. Протаскивание в жизнь подделки под патриотизм оборачивается разрушением патриотизма истинного. Это достаточно хорошо видно по деятельности группировки, сложившейся вокруг скульптора В.Клыкова и непрерывно проводящей “Земские Соборы”, представляющие собой совместные форумы прежней коммунистической номенклатуры (вроде И.Полозкова), утративших былое влияние экстремистов (типа А.Стерлигова и Д.Васильева), “ряженых” казаков и желающих выговориться “неорганизованных патриотов” всех оттенков. Именно такова картина “собора”, проведенного 28 февраля - 2 марта 1997 г. в Курске.


Достоевский говорил, что социализм не прав, потому что есть Бог. Современное социалистическое движение в России видит опасность прямого отрицания веры в Бога для своей политической репутации. Используется иной ход - мировоззренческая подмена, в результате которой вера объявляется внеполитическим явлением, а задачей церкви - способствование воспитанию. Этот ход приносит успех в условиях краха либеральных реформ. Социализм становится правым, вследствие неправоты его врагов, которые еще грубее, чем социалисты, отодвигают православное мировоззрение на обочину общественной жизни, конъюнктурно принимая лишь внешние символы духовности.


Г.П.Федотов писал: “Атеисты-народники отзываются о Христе всегда с величайшим уважением. Они проникнуты сознанием, что социализм обосновывается в христианской этике.” (Цит. пр., с.90). Конечно, и в марксизме, особенно русском, живет, хотя и темная, религиозная идея: по своей структуре революционный (не реформистский) марксизм является иудео-христианской апокалипсической сектой. Отсюда он сделался в России не только рассадником буржуазных идеологий (Струве), но и богословских течений” (Цит пр., с. 95). Чем все это не прообраз Народно-патриотического союза во главе с КПРФ, поглощающего поченнические течения политической мысли?



 


Православная политика



Христианский либерализм и христианский социализм получают активную поддержку в противостоящих друг другу политических группировках. Если у вторых еще в какой-то мере можно найти признаки некоей социальной доктрины, то у первых (либералов) эта доктрина сводится к полному устранению РПЦ от формирования основ российской государственности, к полному разведению православного и светского мировоззрения, к формированию двойной морали — “в скиту” и “в миру”.


Между тем, осмысление российской государственности глубоко связано с православным мировоззрением (безусловно некоммунистическим и нелиберальным), достаточно разработано в русской философии XIX-XX вв. и продолжено современными мыслителями.


Приведем в тезисной форме православную мировоззренческую позицию в политике, которая в тезисной форме была сформулирована протоиереем Владиславом Свешниковым на основе подхода Ивана Ильина (“Наши задачи” И.Ильина и... наши задачи”, Материалы конференции, М.: Рарог, 1995):


— вера в Бога, новый русский духовный характер, духовная культура, основанная на предметности и очевидности,


— историческая преемственность,


— свобода, право и правосознание (в идеале — монархическое, на данном этапе — непредрешенческое),


— нация (и духовный национализм),


— российская государственность,


— новый ведущий слой,


— частная собственность.


А теперь проведем аналогию с посланием митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна, в котором можно выделить следующий набор принципов, органически дополняющих изложенные выше:


— служение евангельским идеалам добра, правды, любви, милосердия, жертвенности и сострадания,


— восстановление исторической преемственности русской жизни, самобытность пути государственного строительства,


— отказ от признания законности “прав человека”, гибельно влияющих на состояние общества, признание общественных обязанностей человека, его гражданского долга первичными по отношению к личным правам, возрождение русских общинных традиций,


— освобождение от идеологических химер,


— признание и поименное обозначение враждебных русскому народу сил.


По посланию митрополита Иоанна можно проследить частичное развертывание изложенных принципиальных положений в политические формулы. Мы пропустим те общепринятые моменты политических программ, которые досадным образом повторены в послании митрополита Иоанна и оставим только особенные, важнейшие:


— отказ от абсурдного разделения властей, единство власти, сосредоточение ее в одних руках, разделение функций власти между различными органами;


— отказ от договорных отношений внутри России и государственного статуса национально-территориальных образований, построение жесткой иерархической властной вертикали;


— сословно-профессиональный или сословно-территориальный характер народного представительства;


— отказ от атеистического характера государства, государственная поддержка РПЦ в сочетании с поддержкой традиционных конфессий на местном уровне, пресечение религиозной экспансии из-за рубежа;


— восстановление традиционных религиозно-нравственных ценностей в качестве правовых норм жизни общества;


— восстановление Российского государства в его естественных границах, постепенное возвращение Украины и Белоруссии в состав единой державы;


— возрождение тесных дружественных отношений с традиционными, прежде всего православными и славянскими, партнерами России;


— добрососедские отношения со всеми континентальными соседями, обеспечение прочного тыла при сдерживании давления Запада;


— разумный изоляционизм;


— запрет пропаганды взглядов и учений, разрушающих традиционный русский семейный уклад, не совместимых с христианским пониманием брака как священного таинства, любовного благоговейного сослужения супругов;


— деполитизация государственных СМИ, нравственная цензура, исключающая появление в СМИ материалов, оскорбляющих общественную мораль, обеспечение возможностей Церкви для образовательной и катехизационной деятельности в СМИ.


Именно эти позиции, изложенные в изданиях с мизерными тиражами, являются основной мишенью для предельно некорректной критики, яростных политических перегибов со стороны околоправославных либералов и чудовищных искажений со стороны околоправославных коммунистов, коим позволено публиковаться в самых массовых изданиях.


Беда православного традиционализма состоит в том, что у него практически нет социальной базы. Исследования показывают, что даже уровень воцерковления не влияет на политические позиции православных , а значит, мировоззренческое богатство Православия пока не усваивается и не становится фактором в политике. Это и понятно, ибо уклад жизни подавляющего большинства населения современной России основан на особого рода духовном расстройстве, превращающем гражданина в “нового человека”, для которого не существует духовно-нравственного бытия.


Православное общественное движение может расчитывать сегодня пока лишь на поддержку его отдельных инициатив. Тем не менее, и этого уже вполне достаточно, чтобы вместе с Церковью лечить духовное нездоровье, очищать погрязшие в пороке общество и государство, готовить их к “симфонии”.



 


Высшие ценности в политических программах



Если символьный капитал стал поводом для конкуренции между властью и коммунистической оппозицией, то другие политические группировки в эту конкуренцию еще толком не включились. Об этом можно говорить на основании анализа платформ партий и блоков, их самоопределения по отношению к высшим ценностям, религии и культуре.


На основании программных разработок избирательных блоков 1995 года можно заключить, что высшие ценности не были поняты и не рассматривались в качестве ключевых практически ни одной политической группировкой. Отдельные фразы лидеров и фрагменты их программ демонстрировали непонимание природы духовности, в лучшем случае связывали духовность с почвенностью, нравственность - с экономической эффективностью. Под “духовностью” обычно понимался высокий уровень образования и формальное следование нормам морали. Подавляющее большинство политических сил не выделяло православия из конфессиональной разноголосицы и даже не видело различия между традиционными и нетрадиционными конфессиями.


В 1995-1996 гг. году ведущие политические движения можно было разделить по группам: вовсе не упоминающие религии в своих программах (ЯБЛ, ЖР, ДВР, ПРЕС), упоминающие о религии вскользь, наравне с культурой, образованием, наукой (ВпР!, АПР), подчеркивающие свою “межконфессиональность” (РНК, КРО), вскользь демонстрирующие особое отношение к православию и традиционным конфессиям, признающие их вклад в формирование культуры (КПРФ, ВН!, НДР, БИР). Единственной организацией (из известных), поставившей на выборах 1995 года высшие ценности в центр своей программы, заявившей об однозначной приверженности Православию было движение “Держава”, но судьба этого объединения показывает, что помимо здоровой политической теории нужна и перспективная политическая технология, которой у “Державы” не оказалось.


“Открытие” программы КПРФ — это отождествление русской идеи и социализма. Ложность этого утверждения вполне очевидна. Достаточно сослаться на работы русских философов XIX-XX века, которые говорили о тесной связи социализма с русской революцией, с темными сторонами народной души, порождающими бунт “бессмысленный и беспощадный”. В программе КПРФ, таким образом, делается неявная подмена, позволяющая коммунистам присваивать русский традиционализм без покаяния в своей предшествующей деятельности. Понимание высших ценностей (Русская Идея) в программе КПРФ в действительности отсутствует, а некоторые верные мысли приобретают служебный характер. И все-таки, чем меньше коммунизма у коммунистов, тем они ближе к пониманию высших ценностей. Продвижение в этом направлении налицо.


Программа ЛДПР — это набор выступлений лидера, из которого невозможно вывести логически непротиворечивую систему взглядов. Можно отметить только одно — высшие ценности этой партией никогда не объявлялись и не выделялись в виде программных целей. Весь пафос пропаганды ЛДПР можно обозначить одной фразой: “Наших бьют!” Тем не менее форма выражения этого простого тезиса оказалась наиболее убедительной. По крайней мере Конгресс русских общин на выборах 1995 г. оказался не в состоянии оторвать часть электората от ЛДПР. Этому способствовала и явная непоследовательность лидеров КРО (Скокова и Лебедя), смешавших в своих программах несколько политических стилей. Оказалось, что нельзя одновременно быть и демократами, и “государственниками”, и националистами, и социалистами. Позиция по “русскому вопросу” у ЛДПР оказалась более примитивной, но зато более последовательной, что и обеспечило успех.


Движение НДР нашло ту струну в душе избирателя, которая соответствует мечтам о “сильной руке”. Именно НДР в наибольшей степени использовало это пропагандистское новшество избирательной кампании 1995, слегка закамуфлировав его рассуждениями о свободе и социальной защищенности личности, привычно переписанными из программ предшествующего периода. Сильная государственная власть действительно необходима в борьбе с кризисными явлениями. Но такая власть, лишенная здравого понимания духовных ценностей, превращается голое насилие. И все же здесь тоже намечается явный прогресс — утверждается, что “сильное государство” нуждается в укоренении высших ценностей.


Пренебрежение высшими ценностями и примитивный экономизм превратились в 1995 году в отличительный признак либеральных партий, которые в последнее время стремятся говорить на языке социалистов и социал-демократов и превращаются в “партии потребителей”. Если в соответствующих программах и говорится о духовности, то имеются в виду скорее некие нормы общественного поведения, комплекс внешней благопристойности. Духовность понимается как средство обеспечения экономической производительности и общественного порядка - не более того. Материальное благополучие декларируется как основная цель. В этом смысле блок ЯБЛ является типичным (если не наиболее ярким) представителем либерального фланга политики. Последнее место этого блока в ведущей четверке избирательных объединений, преодолевших 5% барьер на парламентских выборах, вполне соответствует его отстраненности от высших ценностей.


В 1996 году при фактическом распаде движения “Держава” нишу “православной партии” занял Конгресс русских общин, освободившийся от своей “межконфессиональности” вместе с Ю.Скоковым и А.Лебедем. Лидер КРО Д.Рогозин опубликовал книгу “Русский ответ”, которая во многом перекликается с книгами лидера “Державы” А.Руцкого, становится чем-то вроде партийного манифеста КРО, идеологического базиса организации, основанного на православном мировоззрении. КРО стал также единственной серьезной политической организацией, всерьез сотрудничающей с Союзом православных граждан, оказывающим материальную поддержку православным изданиям. Впрочем, острый кризис всей партийной системы распространился и на КРО, замерший в своем развитии.


В 1996-1997 году положение качественно изменилось. С общим упадком в обществе доверия к политическим структурам и государству в целом возникла мода на Православие. Потребность РПЦ в выстраивании своей социальной проекции вызвало ответную заинтересованность у тех общественных структур, которые готовы переплавить этот авторитет в собственный политический рейтинг, в голоса избирателей и пожертвования спонсоров.


Наряду с мелкими экстремистскими группами, превращающими Православие в подобие политической идеологии, в последнее время возникают общественные структуры, обильно подкрепленные инвестициями на создание видимости “симфонии” данной организации и Церкви. Причем, идеологическое оформление, адекватное Православию, оказалось возможным купить, наняв компетентных экспертов. Тем не менее, такого рода политические проекты терпят провал, поскольку создаются в угоду узким группам лиц и не в состоянии привлечь интеллектуальный потенциал православной общественности в целом. Будучи щедрыми в выделении средств на создание видимости своей монополии на “симфонию”, они крайне скупы в затратах на формирование реально существующей организации. Вместо создания важного элемента гражданского общества, они создают лишь элемент олигархии.


На качественное изменение ситуации указывает и возникновение феномена публичной антиправославной деятельности, которая до недавнего времени была уделом узкого круга публицистов, а сегодня стремительно расширяется. Это обусловлено окончательным отказом РПЦ влиться в “демократическое движение” и обслуживать его идеологические установки. Попытки дискредитировать РПЦ предпринимаются в отместку за отказ образовать “симфонию” с радикал-либералами. Основой для критики РПЦ стал ее “недемократизм”. Соответствующие публикации опираются на убеждение, что христианские ценности “лежат в самом основании либеральных принципов общественной организации и демократических процедур”, а потому РПЦ должна в духе времени “демократизироваться” или подвергаться гонениям как “антидемократическая”.


Церковь, призывая к миролюбию и примирению политического противостояния, лишь потому не поддерживает своим авторитетом никакую группировку, что не видит в них ни мировоззренческой близости, ни гарантий от подрыва ее авторитета. Тем не менее, такая организация, рано или поздно, появится. Возможно, ею станет Союз православных граждан.


Организация, заполняющей брешь между Церковью и обществом, а в перспективе — между Церковью и государством, не может быть создана на основе обычных принципов. Здесь не подойдет опыт уже бывших в современной истории России христианских партий. Скорее всего, организационная форма должна предполагать явный и последовательный отказ от того, чтобы искать власти для себя. Именно это положение планируется включить в программный документ Союза православных граждан, учредительная конференция которого в настоящее время готовится. В данном случае мы будем иметь попытку создать ту самую социальную проекцию Церкви, которая не связана с прямым политическим действием (созданием избирательного объединения, выдвижением своих кандидатов на выборы, образованием фракций в представительных органах и т.п.) и влияет на ситуацию в государстве и обществе лишь силой своего авторитета.


В общественном православном движении могут быть либеральные консерваторы и социальные консерваторы, христианские демократы и христиане-солидаристы, но не может быть радикалов и экстремистов, не может быть тех, кто ориентирован против Традиции - “общечеловеков” и “интернационалистов”. При заинтересованности в единстве сил самой широкой политической ориентации, идеологическим стержнем такого рода организации может быть только консерватизм.


Вместе с тем,неприятие консерватизма либеральнми и бюрократическими кругами внутри РПЦ, государсвтенной бюрократией и рядом политических партий будет означать, что символьный и мировоззренческий капитал будет предметом конкуренции уже не двух, а трех сил. Первая из них - альянс церковной и государственной бюрократии, вторая - христианские социалисты (Народно-патриотический союз), третья - православная общественность (Союз православных граждан и вошедшие в него организации).



 


“Москва” №5, 1998


 


 



  Комментарии читателей
07.04.2012 11:51:04
Иван Веретенников

И всё же это взгляд космополита, с русскими лозунгами. Очень жаль, что автор не знаком с русской общинной культурой, как типом цивилизации. Да и не читал внимательно Новый завет. Не сравнивал его с русской цивилизацией. А лозунг русскости всегда был средством пиара.
Андрей Савельев: Милейший, легкость в Ваших мыслях необыкновенная. Уровень хамства может отражать только одно: полнейшее невежество в вопросах, которые при чтении статьи остались не понятыми. Прочитав статью, написанную 14 лет назад, Вы удосужились только нахамить автору. Разумеется, никаких аргументов, кроме презрения, от меня Вы не получите. Я просто фиксирую имя невежды и хама, чтобы в будущем исключить возможность какого-либо общения.
01.02.2009 14:54:21
Анатолий

Церкви прежде всего надо понять: Устройство мира, наше место в нём, суть всего происходящего и энергетические возможности как каждого человека, так и всего человечества. Существование множества различных вечных двигателей и людей обходящихся без традиционного питания и даже без потребления воды, доказывают теоретические и практические доводы Плыкина В.Д., Шипова с Акимовым и многих других. Среда - эфир в котором мы находимся, действительно обладают безграничной энергией и разумом, это и есть Бог Всевышний. А Лукавый лишь мизерная часть от общей энергии Творца и глупо ему служить. Пора это понять!!!
Андрей Савельев:

Ну Вы, батенька, и заплутали... Очень не рекомендую проверять на себе или ком-то другом "теоретические и практические доводя" указанных лиц, которые ни к науке, ни к религии никакого отношения не имеют. Взрослому человеку это должно быть понятно даже при отсутствии духовного окормления и высшего образования.




Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100