статьи
  Статьи :: Продуктивная политология
  
  Ценностное пространство кризисного социума
11.04.1997


Кризис мировоззрения, поразивший общество, часто сопровождается в намерениями “создать новую идеологию” или попытками открыть “новое мировоззрение”.

Ценностное пространство кризисного социума



ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ


Философское исследование природы ценностей имеет древнюю историю и обширную библиографию. Построение аксиологических теорий позволяет ставить этические проблемы, предлагать различные варианты их разрешения.


Вместе с тем философская методология страдает рядом недостатков — субъективизмом (поскольку философ исходит из собственного представления о Благе) и усредненностью “экспертных оценок” (поскольку структура конкретного общества и “удельный вес” его фрагментов зачастую остаются вне философского осмысления).


В этом плане социология дает более прагматичное и реалистичное знание, исследуя сложившуюся “систему” ценностных ориентаций различных общественных слоев во всей ее непрезентабельности, алогичности и этической нестойкости. Вместе с тем на социолога всегда “давит” массив философских аксиологических изысканий, обусловливая путаницу между должным и сущим. Это обстоятельство еще будет отмечено ниже.


Возможно именно попыткой уклониться от этого давления объясняется сложность терминологии, используемой при анализе ценностных ориентаций. Несмотря на почти всеобщее неудовольствие по поводу нарочитой особости терминологии, мы не рискуем вводить свою. Иначе пришлось бы пускаться в длительные и малопродуктивные обсуждения по этому поводу.


Переходя к сути дела, попытаемся проанализировать методологию ряда исследований фундаментальных по объему и охвату изучаемых социальных слоев. Первое из них проведено в период 1989-1991 гг. (исследование “Наши ценности сегодня”) и описано группой авторов Института Философии РАН , второе осуществлялось Российским независимым институтом социальных и национальных проблем в 1996 г., представлено в отдельном докладе и ряде статей , обобщающих пятилетний опыт исследований идейно-политических ориентаций граждан России и мотивации их политического поведения. Методология получения конечного результата в этих работах повторяется в трудах других авторов, на которые мы еще сошлемся в тексте. Общее в этих работах - попытка зафиксировать на основе данных социологических опросов кризисные характеристики российского общества и сделать фундаментальные выводы.


Работа Института Философии демонстрирует влияние позиции исследователя на используемую методику, работа РНИСиНП - сужение спектра возможных интерпретаций полученных данных. То есть, основная методологическая проблема, проявившаяся в этих (и подобных) исследованиях связана как с неоднозначностью интерпретаций, так и с зависимостью интерпретации от мировоззренческой позиции интерпретатора, принятой им аксиологии.



 


ЦЕННОСТНЫЕ СИСТЕМЫ: ПОРОЖДЕНИЕ НОВЫХ ИЛИ УТРАТА СТАРЫХ?


Кризис мировоззрения, поразивший общество, часто сопровождается в намерениями “создать новую идеологию” или попытками открыть “новое мировоззрение”. Такого рода намерения можно проследить в обсуждаемом нами исследовании Института философии РАН, где говорится о создании новых систем ценностей и смыслов. По нашему мнению, следовало бы говорить об открытии имеющихся в наличии ценностей и ценностных систем, о соответствии им социальных ролей.


К изобретению новых идеологий и мировоззрений толкают откровенно пессимистические оценки нравственного состояния общества. Соблазн привития российскому обществу собственной аксиологической схемы может опираться на позицию, абсолютизирующую раскол в нем, объясняющую этот раскол “отсутствием в обществе массового нравственного идеала, который мог бы реально обеспечить нравственное и организационное единство” .


Приводя эти слова, авторы коллективного труда формулируют такое понимание традиции: “Неадекватные интерпретации новой информации приводят к возникновению нефункциональных социальных отношений, институтов (например, если царь интерпретируется как батюшка, то перед нами случай неадекватной экстраполяции на государственность семейных отношений, результатом чего не может не быть извращение государства как социального института, базирующегося на иллюзорной основе.)” .


Традиция здесь принимается только в рационализированной форме, а вот всяческие “иррациональные всплески, ценности, идущие из архаических глубин истории” — все это якобы угрожает разуму, науке и обществу .


Приведенные высказывания демонстрируют предвзятость авторов соответствующих разделов исследования, которое в результате утрачивает научный характер, по крайней мере в части интерпретаций. Именно поэтому в теплом народном отношении к институтам государственности (“царь-батюшка”, “Россия-матушка” и т.п.) видится извращение, социальная незрелость или иллюзия, а не почитаемый идеал.


Если же принять иную позицию, то можно было бы сказать, что отказ от сыновства в отношениях с царем (государством), предательство Отца (клятвопреступление в феврале 1917 и цареубийство в 1918), являются прямой сюжетной и смысловой аналогией распятия Христа и одновременно - причиной крушения государственности. С этой точки зрения виден совершенно иной мотив интерпретации полученных результатов, иная аксиология.


Того же рода возражения можно привести и на утверждение авторов обсуждаемого исследования о том, что революция 1917 года вместе с крушением государственности “выплеснула вверх” традиционные ценности. Как же можно не видеть той антиномичности народной души, которую видели русские писатели и философы? Как можно не понимать процесса “разнуздывания” темных зверочеловеческих начал, которое было принесено именно модернизаторскими мифами? Как после этого можно претендовать на здравую интерпретацию собственного обширного социологического исследования?


Столкновение между ценностными позициями, безусловно, происходило. Проявлялась враждебность как к носителям высших форм культуры, не укорененных в “низовой” традиционной культуре, так и к носителям новых сложных форм труда, неожиданно появившихся в российской глубинке и ломающих ее бытовые традиции новым социальным укладом городского типа. Но здесь крайне необходимо отметить и то, что “модернизация” ценностных ориентаций (лучше говорить о “химеризации”), происходившая в те годы и продолженная сегодня, подрывала и подрывает некую глубинную традицию переплетения интересов личности и государства, личности и общества, общества и государства. Подрыв этой естественной взаимосвязи и привел к разнузданию разрушительных энергий, ценностному хаосу, называемому порой “шизофренией общественного сознания”.


Совершенно безосновательным, на наш взгляд, является утверждение о промежуточности цивилизационной основы России, о какой-то ее “недозрелости” по сравнению с модернизированными обществами, о несовместимости архаичности и прогресса в личностных целеустановках. Это неправильное представление как раз и является проявлением раскола, который мы определяем как раскол на “традицию” (традиционная личность) и “химерный модернизационный миф” (“современная” личность). Причем, раскол этот в большей мере проявляется не в различиях ценностных позиций различных социальных групп, а именно в “шизофрении общественного сознания” — когда в одной голове конфликтуют разные ценностные комплексы. О рождении “новой системы ценностей” можно говорить лишь в плане актуализации какого-либо угнетенного (например, давлением средств массовой информации) ценностного комплекса.


Для понимания политической ориентации социума в целом и групп, его составляющих, важными являются элементы ценностных систем, связанные с нацией и государством. Различное понимание нации отражает системы ценностей, которые присутствуют в обществе, различное понимание государства — системы социальных ролей. Отчуждение системы ценностей от системы ролей осуществляется через антисистемную субкультуру, несущую в себе химерное сочетание ценностей и ролей, когда должное для общества не признается должным для себя.


Различные роли в обществе служат для реализации различных ценностей. Катаклизмы приводят к “выжиганию” определенных ролей и/или ценностей. Возникает искаженная социальная система и искаженная система ценностей. Эти процессы и должны стать объектом изучения в условиях кризиса. Но часто получается, что научные исследования поглощаются политическим интересом и лишь оправдывают наперед известные декларации.


Политическая борьба разводит группы с различными интересами к полюсам, имеющим зачастую несовместимые системы ценностей. Отсюда и конфликт ценностных систем, переносимый из конфликта ролевых претензий. Подчас эти претензии возводятся в противостояние субкультур, которые на самом деле являются лишь конъюнктурными групповыми мифами, мобилизующими политическую волю здесь и сейчас.


Если говорить о “двух цивилизациях”, якобы ставших основой для русского раскола, то необходимо добавить, что одна из цивилизаций является традиционной (вместе с заложенными в нее потенциями к модернизации), а вторая — антисистемной, химерной, ведущей к распаду социума через доминирование некоего социального слоя.


Противопоставление доиндустриальных базовых ценностей ценностям индустриального общества или постиндустриального общества показывает, что при этом не имеются в виду действительно базовые (видовые) ценности человеческой цивилизации. Фундаментальные ценности приписываются всего лишь некоторой иерархической социальной системе, обладающей в действительности лишь особой, свойственной именно ей системой ценностей. Западническая ориентация проявляется через опору на ценности модернизации, которые якобы именно Западом и открыты. Общественные идеалы, опирающиеся на традиции, в этом случае объявляются архаичным пережитком, подлежащим преодолению.


Методологическая ошибка здесь состоит в том, что ценностными мерилами одного общества начинают измерять социальные (а не ценностные!) системы другого общества, превращенного в идеальную модель.


В этом плане характерен такой пассаж в указанном исследовании: “Ключевым в этом процессе (речь идет о процессе модернизации — А.С.), естественно, является культурная легитимация предпринимателей, новых для нашего общества форм деятельности, утверждающих ценности свободы экономического творчества, самостоятельности и ответственности.” .


Основанием для такого утверждения являются работы Парсонса, говорившего о неизбежном культурном обосновании новой социальной стратификации. Но ведь речь-то идет только о ролевой иерархии! Культурная санкция на новые ролевые структуры заложена в ней самой, но сама-то культура не эволюционирует, лишь раскрывая их в своем историческом бытии.


Исследователи Института философии обсуждают модернизацию общества не с точки зрения коррекции системы ценностей, что было бы логично в их подходе, а с точки зрения построения “рыночного демократического общества”. То есть снова наблюдается подмена ценностных конструкций чисто институциональными. И в этом — тоже признак политического противостояния, проникшего в научную среду.


Собственно, это противостояние и обусловливает предъявление претензий исключительно к сталинским репрессиям и большевистскому террору при полном невнимании к современному положению дел. Если прошлое еще как-то описывается ценностными критериями, то при анализе рассматриваются лишь локальные неудачи государственных институтов или отдельных социальных ролей. Анализ ценностных ориентаций в рамках “отдельных недостатков” при отсутствии принципиальных претензий ценностного характера можно расценить как политическую ангажированность исследователей.


Это касается, например, утверждения о том, что ценности свободы для нашего общества — нечто новое. Этот “фундаментальный” вывод основан на представлениях о периоде “тоталитаризма” (который некоторые исследователи и популярные публицисты ведут от Руси изначальной), будто бы поглотившего все общество без остатка. По такой же методике ценности свободы должны быть новыми и для германского общества, совсем недавно (по историческим масштабам) избавившегося от гитлеровского фашизма.


Показательно также утверждение, что противоречие между отчуждением (выход социальной связи между индивидами из-под их контроля и превращение ее в господствующую силу) и свободой человека — одно из фундаментальных противоречий истории. Но если учесть вывод о новизне представлений о свободе, приведенный выше, то не было, выходит, и русской истории?


С точки зрения разработки адекватной методологии социологических исследований, следует все-таки осторожнее относиться к обманчивым образам “новых ценностей”, “новых мировоззрений”, “новых идеологий”, завораживающим исследователей.



 


ОБМАНЧИВАЯ ТИПОЛОГИЯ


При исследовании ценностных систем принято строить модели общественного сознания, основываясь на типологизации ценностей, которая должна облегчать как проведение исследований, так и их интерпретацию.


В работе Института Философии ценности делятся на терминальные (“дальние”, целевые) и инструментальные (“ближние”, служащие средствами по отношению к терминальным); интегрирующие и дифференцирующие; общепринятые (разделяемые более чем 3/4 респондентов), доминирующие (1/2-3/4), оппозиционными (1/4-1/2) и суждениями меньшинства (0-1/4). Это практически общепринятый и необсуждаемый стандарт.


Лишь иногда данная классификация обогащается еще каким-нибудь дополнительным параметром. Например, дается более классификация ценностей, делящая их по уровням общественного сознания (высший — разделяемый более 50% социальных групп, средний — 25-50%, низший — менее 25%), активности (активные, сбалансированные и пассивные) и интеграции-дифференциации общественного сознания .


Данный вариант классификации демонстрирует намерение исследователей представить результаты своей работы, не расчленяя общество на составные части, в которых конструкции ценностных представлений могут серьезным образом различаться. Такой “холлистский” подход фактических затушевывает внутренние противоречия, распределение общественных настроений по векторам различных политических сил.


Вторая общая для подавляющего большинства исследований особенность проявляется в ориентации на изучение отношения респондентов к словам, несущим в себе ценностный смысл. При этом изучение отношения к ценностным суждениям оставляется в качестве вспомогательной или факультативной процедуры.


Между тем слово-ценность предполагает целый “букет” ценностных суждений (включающих и прямо противоположные позиции у разных групп). Бессмысленно поэтому ставить себе целью изучение слов-ценностей для прикладных задач. Логично идти в исследовании от простого объекта (слова-ценности) к анализу суждений, а от анализа суждений к выявлению ценностных систем (связанных суждений, порождающих новые суждения) и прогнозу поведения социальных групп (например, в ситуации выборов). Кроме того, ценность может быть выражена не только суждением (или термином, подразумевающим суждение), но и вопросом. Само существование в системе сознания определенной проблемы может свидетельствовать о наличии ценности.


Авторы исследования “Наши ценности сегодня” вынуждены были изучать именно суждения, но решили превратить анализ суждений в технический прием для “выдергивания” из респондентов тех или иных слов. Процесс извлечения слов-ценностей из респондентов с помощью предъявления суждений (“операционализация”) в указанном исследовании прибавил в приведенную выше типологию членение ценностей в соответствии с четырьмя подсистемами потребностей: витальные (поддержание физического существования), интеракционистские (потребности коммуникации), социализационные, смысложизненные. Добавились и альтернативные суждения, позволяющие выделить различия в отношении к изучаемым понятиям.


Попытка соотнести всю эту классификацию с социальными процессами и позициями отдельных групп приводит в данном исследовании лишь к тому, например, что обозначается факт увеличения распространенности общепринятых суждений в условиях кризиса. Логично, что в условиях кризиса активнее выдвигаются ценности “для общества”, но делать из этого выводы об изменении ценностных позиций “для себя”, по всей видимости, опрометчиво.


Исследователи РНИСиНП в итоговом докладе избежали упрощенной типологизации и сохранили важнейшие данные о ценностях-суждениях, но в последующих комментариях все-таки пришли к сложившейся схеме.


Здесь мы видим третью особенность большинства исследований, состоящую в неразличении “ценности для себя” и “ценности для общества”, смешение в предъявляемых респондентам вопросах идеального и сущего. Другими словами, эта особенность состоит в отсутствии повышенного внимания к ценностям, формирующим отношение к религии, государству, нации, родине, а также к ценностям, связанным с оценочными характеристиками, способными приобретать роль ценностей (например при выборах президента, губернатора и т.п.): польза, честь, слава, мужество, выдержка...


Все три предъявленные претензии можно было бы объединить в одной: недостаточное внимание к прикладному аспекту исследования ценностей, к задаче выявления ценностных ориентаций различных групп населения .


Из принятого порядка классификации ценностей происходит типология, вычленяющая в обществе “чистые” образцы ценностных ориентаций.


В исследовании Института Философии выделены четыре ценностные макропозиции:


— повседневный гуманизм (жизнь человека, семья);


— предприимчивый нонконформизм (инициативность);


— потребительский конформизм (традиционность);


— властолюбивый эгоизм (благополучие, авторитарность, вольность).


Такая типология позволяет авторам построить систему координат с осями “демократия-тоталитаризм” и “законность-вседозволенность (политическая целесообразность)”, помещая в образовавшееся поле все промежуточные типы ценностных систем.


Данный метод построения поля ценностных ориентаций вызывает ряд возражений. Если “тоталитаризм” и “вседозволенность” — более или менее понятные термины, то “демократия” и “законность” в формальных своих проявлениях могут существенным образом совпадать и с первым, и со вторым (азбучный пример — сталинская конституция или приход Гитлера к власти через выборы). Так или иначе, требуется объяснять, о чем же идет речь, что есть “демократия” и что есть “законность”. Этот момент авторы предпочли опустить и, таким образом, “подвесили” все исследование, по сути дела спроецировав на изучаемую позицию собственную целеустановку (примером служит масса разнообразных оговорок, рассыпанных в данной публикации и выставляющих оценки “хорошо-плохо”).


Смешение в одном анализе ценностей и целей ведет к тому, что формируется ложная дилемма: либо Россия примет в качестве главного “человеческое измерение”, либо будет подчинять его “безлично-институциональным параметрам” . Но “либо-либо” здесь не существует. Есть и то, и другое. Вопрос в том, что ставится во главу угла, что становится ценностью, смыслом общественной деятельности.


В обсуждаемом нами исследовании верно говорится о том, что многое определяет мотивация действий: традиции, аффекты (эмоции), цели, ценности (по М.Веберу). Вместе с тем, упор почему-то делается на потребности и интересы. Может быть первичными для анализа являются все-таки цели и ценности? Ведь потребности и интересы — суть понятия, соответствующие рациональному уровню освоения действительности. Они должны быть осознаны (что не всегда происходит), а ценностные ориентации вполне могут быть безотчетными, т.е. всегда присутствуют, хотя могут и не осознаваться.


Неправомерным представляется сугубо материалистический взгляд на ценности, которые будто бы служат социальными индикаторами качества жизни, обеспечивают интеграцию общества и помогают индивидам осуществлять социально одобряемый выбор своего поведения в социально значимых ситуациях.


На наш взгляд, ценности в большей степени связаны с культурой и религиозным уровнем сознания, чем с социальным поведением (и в этом плане культура и повседневность конфликтуют между собой). Ценности образуют культурный каркас общества, одухотворяя потребности и интересы, социальное поведение индивида, социального слоя и общества в целом.


Ценности следовало бы классифицировать в соответствии с социальными структурами, в которых они могут быть порождены, реализованы, превращены в деятельностный мотив.


По нашему мнению, ценности можно делить на:


— индивидуальные и досоциальные (физиологические, семейные, этнографические),


— коллективные (клановые, групповые, этнические),


— национально-государственные (гражданские, общественные),


— цивилизационные (культурные, исторические),


— космологические (религиозные, мифологические).


Ценности можно разделить также на внутренние (субъективные, укорененные через социальную среду) и внешние (идеальные) — ценности “для себя” и ценности “для общества”. Если субъект, разворачивая на практике свою индивидуальную ценностную систему не в состоянии “пробить” материальный мир и выйти в область идеального, его ценности сводятся к системе интересов, смыслы вырождаются в представления о собственных нуждах, потребностях, “объективной” необходимости.


Почему родители пытаются в меру сил воспитывать своих детей в понимаемой ими самими системе нравственных ценностей: не лги, не кради, будь умным и так далее? Просто семья вынуждает к плотному общению, а перспектива годами общаться с негодяем никого не устраивает. Здесь как раз и наблюдается “прорыв” к идеальному, а значит — имеется интересный объект для исследователя.


Ценностные ориентации того или иного субъекта или общественного слоя, по всей видимости, способны к вызреванию в систему, которая представляет собой свернутый в сознании план действий, несущий в себе смысловую нагрузку (не обязательно осознаваемую). Таким образом, ценностная система является как бы символьной записью действия, которую социологу необходимо расшифровать, выделив “сигнал” смысла из “шума” хаотических представлений.


В случае деградации системы ценностей или ее дезориентации в условиях кризиса смысловая связка между символом и действием ослабляется. Символ отрывается от своей почвы и приобретает самостоятельное существование, слабо связанное с действительностью. Сохраняются лишь наиболее простые и кратковременные связи. Образ действий входит в противоречие с моралью. Мораль становится ритуалом, вне которого правила поведения не установлены, жестко не заданы.


Именно это обстоятельство и запутывает исследователей, которые получают от респондентов идеальный образ общества, но не автопортрет социума. Если мы говорим о свернутом действии, то разворачиваться оно может самым причудливым образом, имея ценностные ориентиры лишь как один из факторов принятия решения .


Таким образом, еще одна методологическая задача состоит в том, чтобы не путать идеальный образ общества и реально сложившуюся в нем систему взглядов и представлений. Только в таком случае интерпретации социологических исследований могут быть пригодны для разного рода прогнозов.



 


МОДЕЛИРОВАНИЕ ПОЛЯ ЦЕННОСТНЫХ ОРИЕНТАЦИЙ


Попытки графической интерпретации политических позиций и электоральных предпочтений являются любимым занятием социологов и политологов. Действительно, удачно подобранная схема существенным образом упрощает диалог, который приходится вести аналитикам, особенно в период избирательных кампаний и обострений политической ситуации.


В 1985-1991 публицисты и ученые пытались разобраться в путанице с понятиями “правый”- “левый”. Появление первых признаков многопартийности привело к заимствованию из западной политологии классификайии политический сил по принципу: слева - коммунисты, справа - выразители интересов крупного капитала. Одновременно к левым относили партии, порожденные демократическим движением, а к “правым” – коммунистов, предатавлявших политическую реакцию. В одномерную классификацию никак не вписывались движение “Память” (в разных формах под одной вывеской) и “Отечества”. Их считали то крайне правыми, то крайне левыми.


Для снятия противоречий околовластные аналитики стали делить политические группировки на два сектора: демократический и тоталитарный. В первом и втором случае существовало свое деление на правых и левых. Тем самым было признано, что реальную борьбу за власть ведут не партии с их программами, а центры власти, которые по большей части не прибегают к партийному оформлению своих притязаний. Партии центрам власти только мешают и расшатывают общество своим неуемным самовыражением. Ну а потому и классификация несложившейся многопартийности вроде как становится бессмысленной.


Практика показала, что попытки распределить политические силы современной России, исходя из логики “правые-левые” или “демократы-консерваторы”, годилась разве что для ситуации 1989-1991 гг. В дальнейшем разнообразие палитры политических сил потребовало вводить двумерные схемы с осями типа “план-рынок” и “правые-левые”.


Одна из первых попыток двухмерной классификации была предпринята в газете “Новая Россия” (1993, № 1). Авторы следовали логике “пойдешь налево – придешь направо”, надеясь замкнуть политический спектр в кольцо и сомкнуть коммунистов с фашистами. Получилась такая цепочка. В “демократической” части спектра: демо-коммунисты, социалисты, социал-демократы, социал-либералы, радикал-либералы, либерал-консерваторы, демопатриоты. В спектре “тоталитарных сил” эта цепочка продолжалась так: национал-демократы, националисты (монархисты и национал-радикалы), фашисты, нацисты, коммунисты-радикалы, коммунисты-реформаторы. В координатах “левые-правые” и “тоталитаризм-демократия”, рассекающих получившуюся окружность, получалось, что центристские позиции занимали в демократическом лагере самый демократический блок “Новая Россия” (социал-демократический и социал-либеральный), а в тоталитарном – нацисты с фашистами. Вышла явная нелепица.


Иногда классификаторы предпринимали попытки внедрения в свои схемы экономических представлений. Например, классификация давалась в терминах “космополитизм-национализм” и “план-рынок”. Но тут содержится явная передержка, поскольку “левые” сегодня все сплошь рыночники “с элементами государственного регулирования”, а “правые” ратуют за государственное регулирование базовых отраслей. Т. е. экономическая координата выродилась. Если же в таком подходе заменить экономическую ось на традиционную “правые-левые”, то мы получаем нечто похожее на предыдущую схему.


Примерно той же ошибкой грешит дополнение оси “правые-левые” осью “консерватизм-радикализм”. Затруднения возникают, когда в избранной по привычке прямоугольной системе координат пытаются распределить действующие партии и движения.


Один из оригинальных подходов к двумерной классификации был разработан Н.Гудсковым и А.Шубиным. Здесь в схему классификации заложено два параметра: отношение к формам государственного устройства и экономическим основам государства. Понимая, что параметры не являются независимыми, авторы дают свою интерпретацию политического поля в виде диаграммы, в которой близкие политические воззрения находятся рядом и сами собой являются “параметрами”. С другой стороны, понимая, что практическая политика никогда не дает чистых “типов” и попытка приближения к любому идеалу всегда осуществляется с учетом реальной ситуации, авторы помещают в центр диаграммы зону “политического прагматизма”. Вокруг этой зоны выстраиваются по кругу коммунизм, анархо-коммунизм, анархизм, самоуправленческий социализм, либерализм, консерватизм, патернализм, фашизм. Таким образом, на периферии диаграммы находятся чистые политические “типы”, плавно меняющиеся в зависимости от угла поворота относительно избранного направления, а параметр “прагматизм” нарастает по мере приближения к началу координат. Но тут каким-то образом коммунисты оказываются соседями фашистов. Да и вообще любой прагматизм в данном подходе теряет идеологический оттенок. Это явно неправильно.


Еще одна значительная попытка классификации содержится в статья академика А. Денисова “Политический паноптикум” (“НГ”, 15.02.94). Эта попытка доведена до полной неудобоваримости путем использования трехмерного представления. Вместе с тем, “дурную трехмерностью” толком невозможно проиллюстрировать, а значит - осмыслить и использовать. Собственно А.Денисов и продемонстрировал эту невозможность, заполнив политическими субъектами лишь две плоскости, рассекающие его “пространство”. К тому же весьма сомнительным выглядело введение оси “демократия-диктатура” и попытка приписать отдельным политикам или мыслителям узкую идеологическую ячейку - поместить в центр “чистого” насилия С.Бабурина, М.Астафьева, И.Константинова, Г.Бурбулиса, а В. Зорькина и А.Солженицына представить в качестве “чистых демократов”.


Продуктивной в данном случае можно считать попытку привязать нравственные ценности к идеологическим комплексам. Вместе с тем, А.Денисов явно поторопился, отдав некотрые ценности в исключительное ведение определенным идеологическим направлениям: социализм – равенство; либерализм – свобода, центризм – братство. Последняя связка особенно сомнительна (выходит, что братство – это нечто среднее между свободой и равенством).


Чисто теоретический поиск двумерной модели в значительной степени подкреплен изучением голосований российских депутатов (центр “Индем”) и политических предпочтений избирателей (Фонд “Общественное мнение”), отчеты о которых прозвучали в докладах на семинарах Фонда РОПЦ “Математическое моделирование политического поведения” (1996-1997), а также публиковались в журнале “Российский монитор”. Оба направления исследований постоянно наталкиваются на проблему толкования полученных результатов в части интерпретации осей координат, определяющих позицию или предпочтение того или иного политического субъекта.


Проведенная центром “Индем” обработка поименных голосований Съезда народных депутатов и сессии Верховного Совета Российской Федерации (ранее РСФСР), а затем – Государственной Думы показала, что лишь в 1989 году одномерная схема давала удовлетворитлеьные результаты, пригодные для прогноза блидайших голосований. Дальнейший анализ требовал примерения метода многомерного шкалироваий, опирающуюся на систему совпадений-рассогласований позиций депутатов.


Достаточно продолжительный период времени обработка данные давала на плоскости облака, составленные из “мух”, каждая из которых обозначала позицию того или иного депутата, а расстояние между “мухами” характеризовало степень расхождение в позициях двух избранных депутатов - чем больше расстояние, тем больше расхождение. Клубки “мух” отражали существование реальных (не обязательно совпадающих с формальной партийной принадлежностью или декларируемой политической ориентацией), объединенных общими интересами групп депутатов.


В дальнейшем, когда индивидульаное голосование стало редкостью, а в Думе возникла жесткая фракционная дисциплина вкупе со стожным закулисным торгом (что привело к тому, что каждое голосование перестало быть независимым событием, а каждый депутат - независимым политическим субъектом), двумерная картина рассыпалась. Проводимые по инерции ислледования утратили смысл, а главное - прогнозную ценность. Между тем, период “двумерности” позволил ученым выедлить важные ценностные позиции, которые сохранились в латентном состоянии.


Правда, осталась одна нерешенная проблема - проблема интерпретации. Будучи привязанными к прямоугольной системе координа, исследователи из центра “Индем” могли осмысленно нарисовать лишь одну ось, проходящуюю через полученные расчетным путем “облака”.


Данная проблема легко разрешается в рамках предложенной нами модели, появившейся на свет еще до ознакомления с результатами исследования центра “Индем”. Был предложен вариант анализа различных “полей”, получаемых эмпирически, с помощью трехвекторной модели, в которой три неортогональные оси координат располагались на плоскости и соответствовали основным ценностным ориентациям: “либерализм” (западные ценности), “социализм” (советские ценности), “традиционализм” (традиционно-русские ценности) .



В эти оси удачно вписывается идеологическая “дислокация” основных проектов национально-государственного строительства (Рис.1), обсуждение которых не входит в задачи настоящей статьи. Этот же подход может быть применен к анализу ценностных ориентаций населения России.


Удачным способом проверки предложенной схемы может послужить попытка наложить на нее результаты исследования “Русский вопрос в России” . Авторы исследования попытались выяснить, как структурировалось население России и его различные слои в системе, определяемой набором ценностных моделей: “только западные” ценности, “только советские”, “только традиционно русские”, а также смешанными вариантами.


В трехвекторной модели каждому набору ответов (для населения в целом или для любой группы респондентов) соответствует точка, координаты которой определяются сложением векторов, направленных вдоль шести осей (три “чистые” и три “смешанные”) и имеющих длину, соответствующую проценту респондентов, выбравших данную систему ценностей.


Анализ результатов этого исследования показал, что все социальные и электоральные группы в поле ценностных позиций, построенном по трехвекторной модели, расположены в небольшой области вокруг точки, соответствующей некоему “общему месту” — ценностной позиции общества в целом (точнее, “точке равновесия” различных позиций) — Рис.2. Именно эту зону, которую мы назовем “областью ценностных ориентиров”, и следует анализировать, перенеся начало координат в точку, указанную вектором “общего места”.



Сравнивая размещение различных социальных, элитных и электоральных групп в области ценностных ориентиров (Рис.3-5), мы можем видеть насколько те или иные группы голосуют в интересах реализации своих ценностных установок, какие элитные группы в большей мере отражают ценностные интересы тех или иных социальных слоев.



 


 


Следует отметить, что большинство групп респондентов оказалось внутренне поляризованными по отношению к обществу в целом и требующими выделения каких-то дополнительных дифференцирующих социально-демографических параметров. К таким группам относятся студенты (ориентировочно три подгруппы), управленцы (две подгруппы), в меньшей степени — бюджетники и директора (по две подгруппы с близкими ориентациями). Практически консолидированно вносят свой вклад в поляризацию общества директора предприятий и предприниматели (локализация в поле ценностных ориентаций между осями “западные ценности” и “традиционно русские ценности”), председатели колхозов и сторонники Г.Зюганова (ориентация в сектор между “традиционно русскими ценностями” и “советскими ценностями”). Поляризация остальных групп, указанных на рисунках, в основном соответствует поляризации общества в целом.


Второе замечание, относится к тому, насколько непротиворечиво понимаются, скажем, “традиционно русские ценности” (а следовательно, и другие ценностные модели), группами, находящимися рядом в области ценностных ориентаций. Противоречия могут возникать, например, из олицетворения ценностных ориентиров в какой-либо политической персоне (интроецирование).


На наш взгляз стоит отметить, что оси “либерализм” и “социализм” отсекают зону идеологического абсурда, в которой парадоксальным образом соединяются приоритеты индивидуальных и социальных ценностей, оппозиционные традиции. Вне духовного освоения действительности эти ценности нельзя реализовать одновременно, но можно только подавлять. Здесь, в зоне абсурда негласно признается только одна ценность – власть, действует только одна мотивация – завоевание или удержание власти любой ценой. В зоне идеологического абсурда действуют идеологические мутанты, разрушающие государство, не знающие ни смысла, ни закономерностей, ни условий его существования. Вся система ценностей деградирует здесь под прессом Властолюбия.


К месту вспомнить тут слова Салтыкова-Щедрина: “Прерогативы власти – это такого рода вещь, которая почти недоступна вполне строгому определению. Здесь настоящее гнездилище чисто личных воззрений и оценок, так что ежели взять два крайних полюса этих воззрений и оценок, то между ними найдется очень мало чего общего. Все тут неясно и смутно: и пределы, и степень, и содержание. Одно только прямо бросается в глаза – это власть ради власти, и, само собой разумеется, только одна эта цель и преследуется с полным сознанием”.


В условиях кризиса силы номенклатурного происхождения проходя этап либерализации погружабтся в зону абсурда. В постперестроечный период, из страха перед экономической катастрофой, либеральная номенклатура, наоборот, социализируется, совершая обратный путь и снова увязая в абсурде.


Альтернативой зоне абсурда служит зона политического пространства, тех идеологических установок, которые собственно и способны построить структуру традиционного (национально приемлемого) гражданского общества и систему устойчивого государственного управления. Действующие в этой зоне организации вполне достойны нести систему ценностей, связанную с понятием Патриотизм. В зоне действия патриотов-государствеников без труда можно снова разделить политическое пространство по идеологическим секторам, соответствующим национальным формам идеологии. Здесь есть и свои либералы, и свои социалисты, и свои ортодоксы-традиционалисты.


Вокруг оси “традиционализм” находятся зоны, которые мы назвали “переходными”. В отличие от зоны абсурда, обитателям которой принципиально не под силу создание стабильной государственной модели и обеспечение национального согласия, здесь действуют политические структуры, способные на достаточно длительное время такую модель сформировать. Тем не менее, они характеризутся внутренней ущербную и конфликтной моделью государственности, в которой социальные и либеральные установки не уравновешены. Неравновесие приводит к циклам реформ-контрреформ, тем более разорительных для государства, чем дальше реализованные можели от оси “традиционалим”.


Теперь рассмотрим те ценностные системы, которые соответствуют предложенной нами модели. Либерализму соответствуют ценности Свободы, Безопасности, Собственности (см. ниже раздел об основных ценностях либерализма). В российской традиции у либералов принято говорить о правовом государстве. Поэтому отечественная традиция лицемерно подменяет ценность Безопасности другой – Законностью. Добавим, что все перечисленные ценности относятся к индивидууму и вовсе не касаются государственного строительства, которое все должно быть приспособлено для реализации космополитических и эгоистических индивидуальных устремлений.


Социальной оси соответствуют ценности Равенство, Коммунизм, Интернационал. Можно составить эти ценности иначе, извлекая из них составные части и придавая им ведущее значение: Партия, Классовая борьба (диктатура пролетариата), Равенство. Это ценности Города Солнца, где все регламентировано и подчинено общественному идеалу, насаждаемому и охраняемому вплоть до выведения “нового человека”.


Для традиционной оси остается обобщающая ценность Братство (лозунг французской революции “Свобода. Равенство. Братство”), которую Запад так и не смог реализовать в своих социальных системах. В русской идеологии обобщающая ценность традиционализма – Соборность или ее социальная проекция – Общинность, которая воплощалась утверждением Православия, Самодержавия и Народности. Этим ценностям соответствует национализм, понимаемый как неотъемлемая черта нации, а не как негативный ярлык, приписываемый “свободной прессой” своим врагам.


Вернувшись в зону политического пространства, которую мы обозначили ценностью Патриотизм, мы можем отметить, что всей этой зоне соответствуют ценности Вера, Нация, Держава. Чем дальше мы отклоняемся в пределах этой зоны от пика традиционализма, тем более смутными становятся представления о конкретном содержании этих понятий. Тем не менее, даже смутная вера лучше безверия, интуитивное понимание национального лучше отказа от него, державное мироощущение лучше, чем предательский космополитизм и интернационализм.


Если обратиться к переходным зонам, то в одном случае реализуются ценности Бог, Вождь, Нация (“один Бог, один фюрер, одна Германия” или “Закон, Порядок, Жириновский”), в другой – Партия, Держава, Коммунизм. Одной из этих ценностных систем соответствует национал-либерализм (вариант – гитлеризм, пиночетовщина, жириновщина), другой – национал-социализм (вариант – сталинский режим).


Помянем еще пограничную территорию между зоной патриотизма и зоной абсурдного властолюбия. Она соответствуют социал-демократической традиции, уживающейся с либерализмом и в Европе, и в России, а потому и признающая ценность Свободы основной, дополняя ее Справедливостью и Солидарностью. Тут всегда действуют блуждающие общественные структуры, желающие быть “центристскими”, учитывать и мирить все и вся, а потому путающие патриотизм и абсурд, социализм и либерализм.


В нашей схеме ценностные системы можно выстроить в цепочки:



Идеология: либерализм – социализм – традиционализм


Высшая ценность: личность – коллектив – Бог


Место личности: свобода – равенство – соборность


Тип политики: космополитизм – интернационализм – национализм


Экономический базис: собственность – труд – творчество


Субъект политики: вождь – партия – нация
 



Безусловно, мы здесь не учитываем полутонов и разнообразного рода смешений. В данном случае главное – выделить “чистые” типы”, задающие систему координат.



Представленная модель, хоть и удобна для всякого рода интерпретаций, разумеется, не лишена недостатков и теоретических трудностей.


Из исследования В.Римского следует, что сложившиеся образы кандидатов в президенты, исчисленные из описывающих их личных качеств (в представлениях респондентов) совпадают, что демонстрирует внутренний ценностный конфликт между группами, близкими в построенном нами двумерном ценностном пространстве (Рис.5). Если Лебедь и Явлинский оказываются в представлениях респондентов точно между Ельциным и Зюгановым, то образ Жириновского удален от оси “Ельцин-Зюганов”, образуя как бы третью вершину треугольника. Этот результат можно рассматривать как проявление дополнительного ценностного параметра, отвечающего оси, которая не попадает в плоскость Рис. 5. Таким образом, налицо дополнительный параметр поляризации, обусловленный различиями в представлениях об идеальном образе национального лидера при видимой близости самых общих ценностных ориентаций сторонников тех или иных кандидатов в президенты (за исключением сторонников Зюганова, которые в обоих случаях обособлены от остальных избирателей).



* * *



Из вышеизложенного можно сделать ряд выводов, касающихся методологии исследования ценностных макропозиций в кризисном социуме:


1. Исследование должно ориентироваться на множественность возможных априорных моделей ценностных ориентаций. В противном случае интерпретации подгоняются под аксиологических схему, отражающую взгляды исследователя, которая может серьезным образом отличаться от ценностных ориентиров, проявляющихся в обществе.


2. Оптимальным условием интерпретации полученных данных является использование теоретической модели, которая проверяется или опровергается социологическими данными.


В последнем разделе настоящей статьи как раз и предпринята попытка интерпретировать данные одного из исследований с помощью схемы, появившейся независимо от исследования. Соответствующие ей выводы оказались в серьезном противоречии с выводами авторов исследования.


3. Авторы социологических исследований не только должны быть готовы к опровергающим интерпретациям полученных ими данных, но обязаны также учитывать разнообразные основания для интерпретации, которые имеются на сегодня в научном сообществе.


В дополнение можно отметить, что любое исследование ценностных ориентаций сталкивается к очень слабой дифференциацией позиций заранее оговоренных социальных, элитных или электоральных групп по заранее установленной проблематике. И наоборот, зачастую трудно определить причины глубоких расхождений внутри однородных социально-демографических групп (особенно при определении отношения к событиям текущей политической жизни).


Например, при исследовании распространенности либеральных ценностей в российском обществе обнаружилось, что ценностные позиции “либералов” и “нелибералов” почти идентичны (особенно по поводу слов-ценностей); при изучении отношения граждан к коллизиям периода перестройки — что раскалываются даже внешне прочно консолидированные группы; при анализе круга проблем, связанных с “русским вопросом” — что русские национальные черты практически всеми социальными группами понимаются одинаково, но внутренне противоречиво...


Для интерпретаций зачастую остаются жалкие проценты расхождений, которые всегда можно оспорить, подняв вопрос о систематической погрешности, которая для такого рода исследований вряд ли ниже 30% . Поэтому возникает проблема выявления всякого рода ценностных “расколов”, которые были бы в какой-то мере адекватны “расколам”, возникающим на выборах и референдумах.


В этом плане чрезвычайно важно было бы установить, поглощаются ли социально-демографические группы ценностными макропозициями или в каждой группе имеется свой набор макропозиций. Быть может, реален третий вариант - когда “границы” социально-демографических групп пересекают “границы” групп, соответствующих ценностным макропозициям.


С этой проблемой связана и проблема прогнозирования политических предпочтений, политического поведения. Одно дело — политические ориентации социально-демографических групп, другое — позиции элитных слоев и политических кланов, имеющих возможности хотя бы отчасти программировать политическое поведение граждан. Для анализа ценностных позиций первых еще годятся методики опросов, для вторых — скорее анализ высказываний (статьи, интервью, политические портреты). Есть еще один объект выявления ценностных ориентиров — тексты нормативных актов, которые хорошо формализованы и зачастую прямо выражают интересы определенной группы. (Речь конечно должна идти о нормативных актах, активно использующихся на практике.) Здесь возможно выявление реальных проектов государственного строительства, конфликтующих между собой — например проекта нации-государства и проекта евразийской федерации, которые интегрируют в себя разнородные ценностные системы и социальные группы, по-разному ориентированные в ценностном пространстве.


Пожалуй, фундаментальной проблемой при изучении ценностных ориентаций в кризисном социуме является определение соотношения между ценностными моделями, продуцируемыми научным сообществом - с одной стороны, политическими элитами - с другой, и социумом как таковым - с третьей.



“Полития”, 1997
 



  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100