статьи
  Статьи :: Продуктивная политология
  
  Идейно-политические трансформации в политических партиях современной России
11.09.1999


Идейно-политические трансформации


в политических партиях современной России



Партия является разновидностью массы, она никогда не строится на прямом материальном интересе. Лишь группа лиц, руководящая партией, может преследовать такой интерес, но это беда для партии, ибо тогда она оставлена из обманутых. Партия жизнеспособна, когда она преследует идеальные цели и имеет ресурсы для поддержания минимальной численности активистов и интеллектуалов, оповещающих общество о том, что партия все еще жива.


У партии есть одно неоспоримое преимущество перед публикой, составленной лишь впечатлениями от зрелищ или образного ряда, предложенного средствами массовой информации. Неорганизованные массы всегда снижают совокупный интеллектуальный уровень ниже среднего уровня составивших ее индивидов. Организованные массы, напротив, могут повышать свой интеллектуальный уровень выше среднего, ориентируясь на подражание низшего высшему. Организация более действенна, потому что она регулирует процесс подражания и позволяет лидеру вылепить массу по своему подобию или по своему замыслу. В конечном счете организация приобретает для массы ту же ценность, что и лидер.


Партийная масса создается вокруг какой-либо идеи, но живет общностью какой-либо сильной эмоции. Поэтому партийная жизнь — непрерывные фестивали или шоу, в которые она стремится превратить любое собрание Если партийной жизни не хватает пафоса, компенсация происходит путем запальчивой дискуссии, скандала, потасовки и т.п. Если в ней намечается разнообразие индивидуальных мнений, она распадается на группы и фракции. Поэтому партия способна существовать только в условиях эмоциональной наполненности ее собраний и нивелировании индивидуальных мнений.


Для того, чтобы единое мнение было сформировано, а оттенки индивидуальных мнений проигнорированы, партийное руководство должно владеть фактическим материалом политики, порождающим общедоступные образы, а также организационными технологиями. Заранее подготовленный сценарий партийного собрания позволяет сделать его обреченным на успех. Символы единства могут быть подготовлены заранее (режиссура, расписание выступлений, ритуал, распространение свежего партийного издания и т.п.), а опыт и авторитет ведущего снимут случайные проблемы.


Вместе с тем, партийная жизнь строится не только на собраниях, но и на работе активистов, посвящающих политике часть свободного времени или способных соответствующим образом ориентировать свою профессиональную деятельность. На уровне повседневной профессиональной деятельности иррациональные мотивы играют меньшую роль, и на первый план выходит интерес – прежде всего заинтересованность в повышении своего общественного или профессионального статуса, в расширении личных связей, в возможности получить поддержку своих инициатив со стороны партии.


Российские политические партии оказались не в состоянии освоить мифологические технологии и прагматические управленческие решения, а российские политики фактически оказались заложниками политических менеждеров, чье самоопределение во многом предопределяет лицо политической системы. Вместе с тем, зависимое положение менеждеров, работающих только над созданием короткодействующих имиджей своих клиентов, приводит к тому, что подавляющее большинство политиков не продуцирует целостного политического мифа.


Указанные обстоятельства вполне соответствовало либеральному этапу общественной модернизации, начавшемуся в конце 90-х годов ХХ столетия – политические вожди упивались собственными мифами, не умея власть выше их и увидеть реальную перспективу тех или иных политических решений, внедрить естественные для любой организационной структуры управленческие схемы. Все эти особенности российского партстроительства привели к феномену либерального утопизма, на изживание которого ушло целое десятилетие.


Карл Мангейм выделял несколько особенностей либерального утопизма:


“Либеральное представление о необусловенности явлений основывалось на вере в непосредственную связь с царством абсолютного долженствования, с идеей”. “Утопия либерально-гуманистического сознания есть “идея” Не греческая платоновская “идея” в ее статически пластической полноте, не прообраз вещей, а формальная, проецированная в бесконечную даль и воздействующая на нас оттуда определенная цель, которая просто “регулирует” посюстороннее становление. <…> Там, где ситуация созрела для политического наступления (как, например, во Франции), эта утопия в образе идеи приняла резко очерченную рациональную форму; там, где этот путь был закрыт, как, например, в Германии, процесс перемещался в область внутренних переживаний. Здесь прогресс ищут не во внешних действиях, не в революциях, а исключительно во внутреннем состоянии и изменении человека”.


Либеральное сознание “слишком нормативно по своей направленности, чтобы его занимало бытие как оно есть. Поэтому оно выстроило собственный идеальный мир таким, каким он должен быть. Возвышенное, отрешенное и вместе с тем величественное, это сознание утеряло всякое понимание материального мира, а вместе с тем и всякую подлинную связь с природой. Природа представлена при этом обычно в ее соразмерности разуму, как соотносящееся с вечными нормативами бытие”. Отсюда возникает мираж мира, “лишенного глубины индивидуации”. “Отсутствие ярких красок соответствует пустоте содержания всех тогдашних (непосредственно до и после Французской революции – А.С.) идеалов: образование, свобода, личность – лишь рамки для содержания, как бы преднамеренно оставленного без точного определения”.


Согласно Мангейму, либерализм стал формой преодоления хилиазма через сближение нравственной нормы и бытия, которое развивается в направлении все большего приближения к разумному. Хилиастическое ожидание внезапного свершения локализуется теперь в рамках исторического процесса, хотя и отодвигаются в далекую перспективу.


“Особое значение приобрело теперь для утопии само становление: осуществимая лишь в далеком будущем идея в процессе ее постепенного становления превращается уже в настоящее время в норму, которая, будучи применена к отдельным сторонам действительности, способствует ее постепенному совершенствованию”.


Как будто о России после 1991 года Ортега-и-Гассет писал еще в 30-х годах:


“Приоритет человека вообще, без примет и отличий, человека как такового, превратился из общей идеи или правового идеала в массовое мироощущение, во всеобщую психологическую установку. Заметим, что идеал, осуществляясь, перестает быть идеалом. Притягательность и магическая власть над человеком, присущие идеалу, исчезают. Уравнительные права, рожденные благородным демократическим порывом, из надежд и чаяний превращаются в вожделения и бессознательные домогательства”.


Краткий миг торжества либерализма в России обусловлен разрушением социалистических мифов, пронизанных хилиастскими мотивами (“нынешнее поколение будет жить при коммунизме”, “коммунизм будет построен в 80-е годы” и т.п.) и огромным напряжением сил Запада для того, чтобы в решающий момент не смогли быть актуализированными мифы русской нации. Если бы миф нации стал доминирующим, Россия не только смогла бы обойтись без кризиса, но испытала бы небывалый подъем, элементы которого угадывались в 1985-1987 гг. (и даже чуть раньше) были обозначены в деятельности ряда общественных объединений. Чтобы не допустить возрождения России и русской нации из кокона СССР, Запад использовал колоссальные средства и все виды информационной войны (включая мифологические технологии, широко распространяемые диссидентской средой).


Интеллектуальная концепция Просвещения чудесным образом совпала с потребностью в мифах демократии, но сама по себе эта концепция не была освоена, ибо для нее не нашлось партии или мало-мальски сплоченной группы, действительно увлеченной рациональной составляющей данной концепцией. Либерализм использовал мифотворчество для того, чтобы абсолютизировать значение плоско-рациональных, потребительских оснований поведения гражданина (своего рода романтика желудка, рекламируемая сегодня в России самыми разными политическими силами). Призрачные тени этого мифа, отчасти реанимированного на волне денацификации, бродят по миру в виде клише “общечеловеческие ценности”, “права человека” и т.п. “Свободный рынок” был вариантом “русского чуда”, которое должно внезапно осчастливить всех, решить все проблемы.


Содержание нигилистического контр-мифа, ставшего основой для мировоззрения советской интеллигенции конца 80-х годов ХХ века, превращало ее в слой самых ревностных прихожан “светской церкви” либерального реформаторства. Последнее в мифологическом пространстве совпадало с метаниями “униженных и оскорбленных” разночинцев, которые проходили еще в конце XIX века. Это были все те же попытки найти духовное самоопределение без Бога. Своего бога на этот раз нигилисты нашли в западничестве, свою “библию” - в Декларации прав человека, своего мессию – в академике-диссиденте Сахарове. Огромную роль сыграл также фактор мести властям за репрессированных родственников - своеобразная основа интеллигентской “религии спасения”, выполненная по схеме, открытой Ницше, и обосновывающая право на компенсацию за недостаточно высокий уровень благосостояния.


Миф был налицо, а партийной мифологии, соответствующей ему подобрать не удалось, в силу рационалистической мотивации тех, кому либеральный миф был навязан. В связи с этим, режим либеральной демократии в течение короткого времени продемонстрировал пример развития и увядания политического мифа. Картина мира в рамках этого мифа была связана с советской “империей зла” и западной “землей обетованной”, истина - с убежденностью в благотворной роли стихийной самоорганизации общества и экономики, будущее - с неограниченной свободой личности и рыночной организацией хозяйства, оппозиция “мы-они” - с противостоянием демократического движения и коммунистической номенклатуры. Этот миф умер как значимое явление общественного сознания, пройдя все стадии своего старения в предельно короткие сроки. Зародившись в качестве общего переживания “оттепели” и “застоя”, ожив в период перестройки, обретя символьный и понятийный ряд в 1990-1991, этот миф унифицировался, опошлился, превратился в рутинную риторику уже в 1993-1994, а затем раздробился на убогие мифосюжеты мелких партий и мелких же политических персонажей. Раздробленный миф демократии стал скучным, и его мобилизующая сила сошла на нет.


До вмешательства в жизнь России либерального реформаторства массив культурных текстов с определенным архетипическим кодом существовал, хотя и не содержал всего богатства русского культурного наследия. За десять лет реформ никакого нового массива никто и не пытался создать. Политическая идентификация лишь выделяла ранее запрещенных авторов прошлого, не имея ничего в настоящем.


Напротив, приход большевиков к власти в 1917 году был подготовлен огромным массивом культурной информации, включая несколько десятилетий распространения в России народовольческой литературной критики и марксистских сочинений. Именно поэтому учрежденный большевиками строй оказался более прочным и целесообразным с точки зрения государственной перспективы, чем строй либеральной демократии, отбросивший Россию на обочину мировой политики.


Социалистический миф в современной России также оказался более живучим в силу более глубокой интеллектуальной проработки, опоры на традицию и способности к трансформациям и эклектике. Этот миф держится на прежних советских символах и на частичной адаптации символов русской истории. Утрачивая советскую мифологию, которой привержено только пожилое поколение, социалистический миф все больше похож на левый национализм со всеми свойственными ему качествами и историческими потенциями.


Неизбежно деформировалась и сама социалистическая идея, извечно расчлененная на реформистское и революционное крылья. В первом крыле свое основание находят некоторые либеральные идеи, во втором – хилиастические переживания. Причем социал-революционисты связаны своим индетерминизмом с либералами, а социал-демократы своим детерминизмом - с консерваторами.


Мангейм пишет:


“В результате своего позднего возникновения утопический элемент выступает в социализме в образе двуликого Януса. В нем находит свое выражение некая сбалансированность, но вместе с тем и созидание, основанное не внутреннем синтезе различных форм утопий, возникших до него и противоборствующих в социальной сфере.


Социализм близок либеральной утопии, идее, в том смысле, что в обоих случаях царство свободы и равенства перемещается в далекое будущее, однако в социалистической утопии это будущее характерным образом определяется значительно конкретнее как время гибели капиталистической культуры”.


Социалистическое в современной России партстроительство пережило два бума – в 1990, когда казалось, что в рамках разрешенного “плюрализма” КПСС может позволить рождение только такого рода политических инициатив, и в 1995-1996, когда разочарование в демократических реформах обеспечило откат на позицию демократического социализма с последующим увяданием интереса к этой позиции как совершенно бесперспективной для мобилизации масс на выборах.


В 1990 политики, назвавшиеся было социал-демократами, быстро преодолели привязанность к каким-либо идеям и разошлись по собственным партийным квартирам, формируя организации исключительно вождистского типа (при практически полном отсутствии вождистской харизмы, за которую взволнованная общественность тогда принимала даже самые скромные способности к публичным выступлениям). Самоопределение партийных лидеров и их приверженцев происходило не на основании продуманных мировоззренческих установок или хотя бы мифологем, а по принципу заполнения одной из пустующих ячеек на оси “левый-правый”. В результате политические группировки отличались друг от друга лишь повадками вождей и близостью к главному харизматику демократического движения - Б.Ельцину.


Именно идеологическое однообразие позволяло аморфному движению “Демократическая Россия” вытеснять партии из сферы политической конкуренции. Лидеры этого движения не несли перед массой никакой ответственности. С 1991 г. основные программные принципы партий-победительниц (а вместе с ними и вся политическая мифология) стали частью правительственной программы или элементами ее пропагандистского оформления. Последующий крах большинства партий был неизбежным, ибо они лишились главного – собственной мифологии и собственных вождей, фактически перешедших на чиновничью службу. “Партия Кремля” без сожаления отбросила общественных активистов, превратив их в маргиналов, назойливо продолжавших партизанскую борьбу за чистоту демократической идеи.


Именно в “партии Кремля” сосредоточились все атрибуты жизнеспособной политической структуры – политический миф (демократия, рыночные реформы, права человека), вождь (Ельцин), орденская структура (клан приближенных советников и “олигархов”). Сложенная практически полностью их элементов хозяйственных “верхов” прежней номенклатуры и поглотившая наиболее амбициозных лидеров демократического движения, новая номенклатура быстро оформилась в суперпартию, несущую на себе черты, унаследованные ею от КПСС, получив от последней не идеологические догматы, а организационную технологию.


Технология в совокупности с новым мифологическим наполнением оказалась на какое-то время настолько эффективной, что в тени суперпартии Кремля зачахли не только демократические организации, но и все инициативы по созданию блока некоммунистической оппозиции: блок “белых” патриотов - Российское народного собрание, блок патриотов всех оттенков - Русский национальный Собор (от Зюганова до Стерлигова и Баркашова), блок “объединенной оппозиции” Фронт национального спасения, “центристы” - Гражданского союза (от Руцкого до Шумейко). Выжила только КПРФ, имевшая аналогичную организационную наследственность и поделившая сферы влияния и мифологические сюжеты с кремлевской номенклатурой. Парламентские выборы 1995 года, рекордные по изобилию ранее никому не известных партий-однодневок и движений-призраков без лица и позиции, убедительно показали, что либеральная и социалистическая микропартийность потерпела поражение на всех фронтах, образовав целое кладбище провалившихся политических проектов.


Сложившаяся политическая система России находится сегодня практически в том же состоянии, в котором она была накануне краха КПСС. Партии, лишенные какой-либо возможности участвовать во власти, вынуждены блокироваться с единственной целью — снести старую систему и попытаться занять более достойное место в условиях нового плюрализма. При том, что широкий патриотический блок в 1999 не состоялся, вместо него на авансцену политической борьбы вышел такой монстр, как блок “Отечество – Вся Россия”, в котором соединились государственническая риторика Лужкова и сепаратизм глав внутренних российских республик, советский менталитет московского чиновничьего клана и идеология радикального либерализма.


В сложившейся ситуации оказалось заложено полное повторение сценария 1987-1993 гг. Ведь блокирование различных сил снова шло не по идеологическим мотивам и даже не исходя из интересов стоящих за партиями социальных и финансовых групп, а “под лидеров”, которые снова не собирались брать на себя никаких обязательств, меняя свои взгляды и лозунги применительно к обстановке, исходя из текущей конъюнктуры.


Потерпев неудачу в создании “партии Кремля” в виде блока “Вся Россия”, который переметнулся в стан “партии контр-власти” под предводительством Лужкова, правительственные чиновники оказались перед выбором: либо, ввиду полного отсутствия какой-либо парадигмы, описывающей позиции “партии власти”, сдать позиции без боя, либо обновить идеологический облик. Последнее оказалось вполне возможным ввиду общей трансформации общественного сознания по отношению к выдаваемым за образец демократии США (после бомбардировок Югославии и оккупации НАТО провинции Косово) и к Чечне (после нападения банд на Дагестан и террористических актов в Москве).


Накануне 1999 различные фракции “партии власти” активно искали возможности остановить триумфальное шествие партии московского мэра Лужкова, легко сформировавшего негласный пакт о ненападении с другими оппозиционными силами – “Яблоком” и коммунистами. Это были такого же рода метания, которые окончились в 1991 году полным крахом режима, лишенного продуктивной национальной мифологии, и распадом страны.


Отличительный признак российской партийной системы — надпартийная деятельность лидеров, вступающих в самые причудливые союзы и закулисные соглашения. По сути дела на верхних этажах политики происходит формирование слоя лидеров общественного мнения, которые лишены серьезных мировоззренческих различий, не связаны идеологией и ответственностью перед партийной массой. Идеологическая обособленность демонстрируется лишь для публики, становящейся объектом манипуляции. Идеология превращается в служебный атрибут технологии.


Указанное обстоятельство существенно изменило ситуацию, дав политике возможность глубины, о которой писал Бердяев:


“В политике, которая в наше время играет господствующую роль, обычно говорят не об истине и лжи, не о добре и зле, а о “правости” или “левости”, о “реакционности” или “революционности”, хотя такого рода критерий начинает терять всякий смысл”. “В конце концов на большей глубине открывается, что Истина, целостная истина есть Бог, что истина не есть соотношение или тождество познающего, совершающего суждение субъекта и объективной реальности, объективного бытия, а есть вхождение в божественную жизнь, находящуюся по ту сторону субъекта и объекта”.


Кто-то или что-то должно вносить очевидность Истины в организованную массу, ставшую партией, вытеснять из нее страсть к рассуждениям о “правых” и “левых”, замещать примитивные основания для выбора участников дилеммы “мы-они” на более зрелые. Сама партия не может быть мифопроизводителем, а тем более – производителем концепции, лежащей в основе политического мифа и требующей постоянного обновления. Представления “свой-чужой” и “мы-они” должно формироваться национальной элитой, живущей национальной мифологией.


Пресечь хождение по кругу может только осознание национальной элитой России своих интересов, которым соответствует эффективная система формирования власти в условиях жестко регламентированной партийной конкуренции. Рекламная конкуренция во время избирательной кампании, не затрагивающая проблем общества по существу, ведет только к пустой трате времени и средств и воспроизводству недееспособной власти. Выгоду из этого могут извлекать лишь те, чьи интересы реализуются в ситуации разложения российской государственности, коллапса российской экономики, распада общественного сознания.


В современной России, не имевшей в начале перестройки даже признаков какой-либо новой картины мира (исключая, разве что, совсем уж неясные образы “России, которую мы потеряли” и “свободного мира” или “социализма с человеческим лицом”), кризис мировоззрения состоялся вполне закономерно, и вполне закономерно общество наполнилось мифами, а точнее - их обрывками, порожденными сиюминутными и слабо осознанными интересами. Компенсации брешей в привычной картине мира не происходило, и Россия вплотную подошла к необходимости и неизбежности рождения концептуальных мифов.


Мангейм отмечал тенденцию к “консерватизации” в либерализме и социализме:


“…в условиях всевозрастающего влияния консерватизма либерализм и социализм время от времени воспринимали, правда, отдельные разработанные консерватизмом идеи, но со значительно большей охотой трансформировали в соответствии с новым положением свою исконную идеологию. Однако новое социальное и экзистенциальное положение привело к тому, что в жизнеощущении и мышлении этих слоев спонтанно возникли структуры, во многом родственные консерватизму. Свойственная консервативному сознанию точка зрения, утверждающая детерминированность исторической структуры, акцентирование, даже чрезмерное, потаенно действующих сил, постоянное погружение утопического элемента в бытие принимало в мышлении этих новых слоев форму то спонтанного созидания нового, то новый тип интерпретации старых идей”.


Природа человека подспудно перемалывает примитивный рационализм, заставляя в юности искать романтики и радикализма, в зрелости – стержневых идей развития общества, в старости – глубинных основ бытия. Она человека неизбежно пробуждает мифы нации, как бы их не подавляли. Целый ряд симптомов указывает, что мир подошел к отказу от либеральной парадигмы, оправданий которой уже не осталось.


С.Московичи пишет:


“…демократические идеалы, придуманные меньшинством и для меньшинства, какими бы абсолютными достоинствами они ни обладали, препятствуют, кроме исключительных случаев, формированию стабильного политического режима. Из-за необходимости соответствовать чаяниям большинства, звучать в унисон человеческой природе, эти идеалы рассыпаются в прах. Погоня за ними порождает лишь глубокое разочарование. А нужен режим, основанный на разделяемых верованиях. Режим, исходящий из подчиненности масс одному человеку, как отец рассчитывает на послушание своих детей. Когда такой режим установится, тогда и будут решены проблемы большого города.


Подытожим вкратце суть сказанного. Толпы ниспровергают основы демократии, заложенные либеральной буржуазией и восстановленные социал-демократами. Они стремились к управлению посредством элиты, выбранной на основе всеобщего избирательного права. Их политика, определяемая экономическими и техническими реалиями, и отказывающаяся видеть реалии психологические, обрекает их на перманентную слабость, так как эти последние меняют все дело. Они, можно сказать, обманываются в обществе, в нации и, в конечном счете, в эпохе. Но именно такая революционная или контрреволюционная эпоха увлекает массы. А поэтому она требует новой политики”.


Фактически здесь Московичи проговаривает программу консервативной политики, которая здраво видит порочную природу масс, но старается вразумить их не столько воспитывающими проповедями, сколько эмоциональным подъемом, увлекательной новизной идей, за которыми присутствует надежная и доступная проверке концепция. Но пока в России такая программа далека от реализации.


История идейных поисков российских политических партий подтверждает выводы Мангейма - направление деформации лишенной государствостроительной функции социалистической идеи полностью совпадает с направлением деформаций либеральной утопии. Это направление, создающее видимость патриотической ориентации, вымучивающее символы консервативной политики, лишенное динамизма мысли и действия.


Характерно, что в 1995-1996 гг. ведущие политические движения можно было разделить по группам, которые либо вовсе не упоминали религии в своих программах (партии демократического фланга), либо упоминали о религии вскользь - наравне с культурой, образованием, наукой, либо подчеркивали свою “межконфессиональность”; вскользь демонстрирующие особое отношение к православию и традиционным конфессиям, признающие их вклад в формирование культуры (в основном левые партии). В этот период не было практически ни одной программы, в которой звучали бы высшие ценности, заявлялись бы перспективные идеи.


В 1996-1997 году положение качественно изменилось. С общим упадком в обществе доверия к политическим структурам и государству в целом возникла мода на Православие. Потребность РПЦ в выстраивании своей социальной проекции вызвало ответную заинтересованность у тех общественных структур, которые готовы переплавить этот авторитет в собственный политический рейтинг, в голоса избирателей и пожертвования спонсоров. Наряду с мелкими экстремистскими группами, превращающими Православие в подобие политической идеологии, возникают общественные структуры, обильно подкрепленные инвестициями на создание хотя бы видимости “симфонии” данной организации и Церкви. Кроме того, при подготовке к очередному циклу выборов все политические силы разрабатывали патриотическую символику и риторику. Помимо продолжения бума социалистического строительства, консервативные идеи все более овладевали умами. Проводником этих идей стали необычайно популярные обсуждения концепции национальной безопасности и проблемы национальных интересов.


На диаграмме приведены изменения популярности главных идеологических концепций (данные РНСИП): Дополнение приведенных данных данными о предпочтениях слабоплитизированных слоев населения серьезно “усугубляет” картину. Вывод из приведенных данных говорит о том, что в 1996-1997 произошел переворот в мировоззрении основной массы российских избирателей.


В отношениях с внешним миром идентификационный миф “мы = они” (миф перенесения на российскую почву какой-либо западной модели) оказался неэффективным, и картина мира выстраивается по-новому в идентификационной оппозиции “мы = не они”. Во внутреннем пространстве, наоборот, догорает оппозиция “демократов” и “красно-коричневых”, которые так и не создали для своих потенциальных союзников устойчивого идентификационного поля. Поэтому Россия находится на пороге торжества новых политических мифологем.


"Политический маркетинг" №9, 1999.



  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100