Горцы глазами русских классиков

Русская литературная классика должна была бы дать политическим деятелям России, военным, журналистам и всему российскому обществу бесценную информацию о том, с каким противником мы встречаемся на Кавказе. Будь это внимание к литературе проявлено, мы смогли бы избежать позорных страниц чеченской войны и сумели бы усмирить Чечню меньшей кровью.

Вот как Пушкин описывает горского разбойника и его жизненные ценности в своем романтическом “Кавказском пленнике”:

Черкес оружием обвешен;

Он им гордится, им утешен;

На нем броня, пищаль, колчан,

Кубанский лук, кинжал, аркан

И шашка, вечная подруга

Его трудов, его досуга. (…)

Его богатство — конь ретивый,

Питомец горских табунов,

Товарищ верный, терпеливый.

В пещере иль в траве глухой

Коварный хищник с ним таится

И вдруг, внезапною стрелой,

Завидя путника, стремится;

В одно мгновенье верный бой

Решит удар его могучий,

И странника в ущелья гор

Уже влечет аркан летучий.

Стремится конь во весь опору

Исполнен огненной отваги;

Все путь ему: болото, бор,

Кусты, утесы и овраги;

Кровавый след за ним бежит,

В пустыне топот раздается;

Седой поток пред ним шумит —

Он в глубь кипящую несется;

И путник, брошенный ко дну,

Глотает мутную волну,

Изнемогая, смерти просит

И зрит ее перед собой...

Но мощный конь его стрелой

На берег пенистый выносит.

Здесь в несколько строк уместилась вся психология горского разбойника: он нападает из засады, не вступая в честный бог. Он мучает пленника, который уже беззащитен. Но вот другая ситуация, и другое отношение к случайному путнику

Когда же с мирною семьей

Черкес в отеческом жилище

Сидит ненастною порой,

И тлеют угли в пепелище;

И, спрянув с верного коня,

В горах пустынных запоздалый,

К нему войдет пришлец усталый

И робко сядет у огня, —

Тогда хозяин благосклонный

С приветом, ласково, встает

И гостю в чаше благовонной

Чихирь отрадный подает.

Под влажной буркой, в сакле дымной,

Вкушает путник мирный сон,

И утром оставляет он

Ночлега кров гостеприимный.

Между разбойным нападением и семейным радушием для горца нет никакого противоречия. Поэтому русскому так трудно отличить “мирного” горца от “немирного”. Обманувшись дружелюбием у семейного очага, русский начинает судить о горцах, как о в общем-то миролюбивом и добром народе. И может даже устыдиться своей избыточной воинственности. До тех пор, пока не столкнется с разбойником на горной тропе или не отсидит в заложниках.

Здесь же Пушкин описывает как невинная забава-игра превращается у горцев в кровавое побоище:

Но скучен мир однообразный

Сердцам, рожденным для войны,

И часто игры воли праздной

Игрой жестокой смущены.

Нередко шашки грозно блещут

В безумной резвости пиров,

И в прах летят главы рабов,

И в радости младенцы плещут.

Последние строки говорят об убийствах беззащитных пленников на глазах у подрастающего поколения будущих разбойников. Из опыта чеченской войны мы знаем об участии в издевательствах над русскими пленными, которые поручались подросткам.

В своем “Путешествии в Арзрум”, в более зрелом возрасте Пушкин, пишет о горцах уже без особого романтизма: “Черкесы нас ненавидят. Мы вытеснили их из привольных пастбищ; аулы их разорены, целые племена уничтожены. Они час от часу далее углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги. Дружба мирных черкесов ненадежна: они всегда готовы помочь буйным своим единоплеменникам. Дух дикого их рыцарства заметно упал. Они редко нападают в равном числе на казаков, никогда на пехоту и бегут, завидя пушку. Зато никогда не пропустят случая напасть на слабый отряд или на беззащитного. Здешняя сторона полна молвой о их злодействах. Почти нет никакого способа их усмирить, пока их не обезоружат, как обезоружили крымских татар, что чрезвычайно трудно исполнить, по причине господствующих между ими наследственных распрей и мщения крови. Кинжал и шашка суть члены их тела, и младенец начинает владеть ими прежде, нежели лепетать. У них убийство — простое телодвижение. Пленников они сохраняют в надежде на выкуп, но обходятся с ними с ужасным бесчеловечием, заставляют работать сверх сил, кормят сырым тестом, бьют, когда вздумается, и приставляют к ним для стражи своих мальчишек, которые за одно слово вправе их изрубить своими детскими шашками. Недавно поймали мирного черкеса, выстрелившего в солдата. Он оправдывался тем, что ружье его слишком долго было заряжено”.

Нарисованная Пушкиным картина в точности соответствует тому, с чем столкнулась российская армия в Чечне. Русские жители Чечни также смогли убедиться, что горцы, лишенные уз российской государственности превращают убийство “в простое телодвижение”.

Пушкин задает вопрос: “Что делать с таковым народом?” И видит только два пути: геополитический - отсечение Кавказа от Турции, и культурный – приобщение к русскому быту и проповедание христианства: “Должно, однако ж, надеяться, что приобретение восточного края Черного моря, отрезав черкесов от торговли с Турцией, принудит их с нами сблизиться. Влияние роскоши может благоприятствовать их укрощению: самовар был бы важным нововведением. Есть средство более сильное, более нравственное, более сообразное с просвещением нашего века: проповедание Евангелия. Черкесы очень недавно приняли магометанскую веру. Они были увлечены деятельным фанатизмом апостолов Корана, между коими отличался Мансур, человек необыкновенный, долго возмущавший Кавказ противу русского владычества, наконец схваченный нами и умерший в Соловецком монастыре”.

Впрочем, последнее вызывает у Пушкина скептическую мысль: “Кавказ ожидает христианских миссионеров. Но легче для нашей лености в замену слова живого выливать мертвые буквы и посылать немые книги людям, не знающим грамоты”.

Пушкинские представления о горцах с большой точностью совпадают с описаниями Лермонтова. В “Герое нашего времени” в рассказе “Бэла” есть целый ряд зарисовок, показывающий кавказцев, их отношения между собой и русскими.

Один из первых эпизодов – осетины, подгоняющие быков, запряженных в повозку. Делают они это таким образом, чтобы полупустая повозка двигалась по видимости с большим трудом. На это Максим Максимыч говорит: “Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки все ни с места… Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку”.

Здесь фиксируется две кавказские черты: готовность поживиться за счет приезжего, не знающего хитростей местного населения и расценок за те или иные услуги, а также использование непонимания русскими их языка.

Кстати о водке и вине. Максим Максимыч говорит, что не пьют татары, потому как мусульмане. Прочие горцы – вовсе не мусульмане или недавние мусульмане. А потому не только пьют, но и изготовляют свое вино – чихирь. Черкесы – “напьются до бузы на свадьбе или на похоронах, так и пошла рубка”. Не случайно разбойник Казбич, приглашенный на свадьбу, одевает под платье тонкую кольчугу. Гостей здесь могут порубить наряду со своими приятелями.

В другом месте повести говорится как Азамат (черкес, “татарин”?) за деньги, предложенные Печориным, на следующую же ночь утащил из отцовского стада лучшего козла. Мы видим сребролюбие в сочетании с воровской лихостью и бесшабашностью.

Надо сказать, что радушие и гостеприимство на Кавказе носят совершенно иной характер, чем в России. “У азиатов, знаете, обычай всех встречных и поперечных приглашать на свадьбу”. Это радушие не есть следствие особой благожелательности. Это скорее стремление приподнять себя в собственных глазах, а также похвастаться перед родственниками и кунаками многочисленностью застолья.

Следующая оценка Максима Максимыча, более десяти лет служившего в Чечне такова: “Вот, батюшка, недоели нам эти головорезы; нынче, слава Богу, смирнее; а бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уж где-нибудь косматый дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и гляди – либо аркан на шее, либо пуля в затылке”.

Убийство и похищение людей на Кавказе было, таким образом, проявлением какой-то особой удали, составляющей часть национального характера – своеобразный “спорт”, вроде охоты.

Казбич убивает отца Бэлы и Азамата, зарезав его, как барана. И даже не подумал проверить его причастность к похищению так любимого им коня. Так мстят “по ихнему”.

Вообще здесь не любят разбирать обиды и судить кто прав, кто виноват. Когда Азамат вбегает в саклю и говорит, что Казбич хотел его зарезать, все тут же хватаются за ружья – начинается крик, стрельба… Что было на самом деле, никого не волнует.

Образ Казбича многое говорит о психологии горца: “Бешмет всегда изорванный, в заплатках, а оружие в серебре. А лошадь его славилась в целой Кабарде, - и точно, лучше этой лошади ничего выдумать невозможно”.

Не потому ли в советское время предметом гордости горца была дорогая шапка и кожаная куртка, а теперь – автомобиль? При чудовищной неустроенности, нечистоплотности во всем остальном.

В горских обычаях воровство и грабеж не считаются преступлениями. Напротив – частью удалой разбойной жизни. Максим Максимыч говорит: “эти черкесы известный воровской народ: что плохо лежит, не могут не стянуть; другое и не нужно, а все украдет…”.

Следует оговориться, что черкесами и “татарами” здесь называются все горцы, включая чеченцев, а “татарской стороной” – затеречные территории.

Собственно чеченцев русские времен Кавказской войны характеризуют очень нелицеприятно. Так, в очерке “Кавказец” Лермонтов словами русского офицера-ветерана говорит: “Хороший народ, только уж такие азиаты! Чеченцы, правда, дрянь, зато уж кабардинцы просто молодцы; ну есть и между шапсугами народ изрядный, только все с кабардинцами им не равняться, ни одеться так не сумеют, ни верхом проехать”.

В указанном очерке Лермонтов показывает, как русский офицер за годы долгой и тяжелой службы постепенно перенимает горские ухватки в одежде и манерах, начинает любить Кавказ как поле своего поприща – становится знатоком горских обычаев и психологии (что дает понимание врага) и даже изучает местный язык.

Такое же перевоплощение, но более глубокое, описывает Лев Толстой, говоря о казаках в одноименном романе:

“Живя между чеченцами, казаки перероднились с ними и усвоили себе обычаи, образ жизни и нравы горцев; но удержали и там во всей прежней чистоте русский язык и струю веру. (…) Еще до сих пор казацкие роды считаются родством с чеченскими, и любовь к свободе, праздности, грабежу и войне составляет главные черты их характера. (…) Щегольство в одежде состоит в подражании черкесу. Лучшее оружие добывается от горца, лучшие лошади покупаются или крадутся у них же. Молодец казак щеголяет знанием татарского языка и, разгулявшись, даже с своим братом говорит по-татарски. Несмотря на то, этот христианский народец, закинутый в уголок земли, окруженный полудикими магометанскими племенами и солдатами, считает себя на высокой степени развития и признает человеком одного казака; на все же остальное смотрит с презрением. Казак большую. Часть времени проводит на кордонах, в походах, на охоте или рыбной ловле. Он почти никогда не работает дома. Пребывание его в станице есть исключение из правила – праздник, и тогда он гуляет.”

Так, говоря о казаках, Толстой характеризует и горцев.

Толстой отчасти повторяет в знаменитом “Кавказском пленнике” пушкинский сюжет о любви русского пленного и горской девушки (в толстовском сюжете 13-летняя девочка помогает бежать из плена русскому офицеру), но от прямых оценочных характеристик воздерживается. Главное, что для нас здесь важно, – прежнее отношение горцев к пленным как к источнику наживы и жестокое обращение с ними. В этом пушкинские оценки повторяются полностью. (Кстати, кино-ремейк “Кавказского пленника”, переложивший литературный сюжет к современной войне, даже при замечательной игре актеров надо признать стопроцентной ложью.)

В рассказе “Набег” сюжет “Кавказского пленника” контрастирует с фрагментом, где русский офицер, захватив в бою чеченца, сам лечит его раны и после выздоровления отпускает с подарками. В чертах русского поручика без труда угадывается лермонтовский офицер-ветеран, “кавказец”.

В повести “Рубка леса” Толстой противопоставляет спокойную и непоказную храбрость русских солдат храбрости южных народов, которым непременно надо чем-то распалять себя. Русскому солдату “не нужны эффекты, речи, воинственные крики, песни и барабаны”, в нем “никогда не заметите хвастовства, ухарства, желания отуманиться, разгорячиться во время опасности: напротив, скромность, простота и способность видеть в опасности совсем другое, чем опасность”. По закону контраста противоположные черты Толстой видел у горцев.

О горском характере, зафиксированном Толстым, говорит повесть “Хаджи-Мурат”. Известный “полевой командир” имама Шамиля переходит на сторону русских и тепло встречен бывшими врагами. Хаджи-Мурату оставляют оружие, телохранителей и даже право совершать верховые прогулки по окрестностям. В одну из таких прогулок, Хаджи-Мурат меняет свои планы и совершает побег, убив четверых казаков. И потом вместе с телохранителями отстреливается от преследователей и погибает. Русским такая перемена в поведении и такая черная неблагодарность совершенно непонятны. И Толстой пытается реконструировать мотивы поступков Хаджи-Мурата. Вывод, который можно сделать из этой реконструкции, состоит в том, что бывший соратник Шамиля обеспокоен только судьбой своей семьи, оставшейся в горах, и совершенно не намерен принимать в расчет какие-либо интересы русских или как-то учитывать оказанный ему прием.

Вероятно именно эта особенность подвигла русских во время Кавказской войны брать в крепости из горских селений аманатов – особо уважаемых стариков или детей - в качестве гарантов мирного поведения их родственников. Безусловно, положение аманатов было значительно выгоднее положения захваченных горцами русских заложников, которых даже кормить считалось грехом.

Толстой неоднократно описывает поведение горцев в бою. Они никогда не идут на открытое столкновение, действую исключительно из засад или обстреливая отходящего в походном строю противника. Мы видим, что со времен Пушкина и следа нет какого-то “горского рыцарства”.

Увы, избавление от романтического взгляда на горцев дорого стоил русским, воевавшим в Чечне. Так и иным журналистам, в 1994-1995 году сочувственно писавшим о национально-освободительной войне чеченцев, понадобилось посидеть в чеченском зиндане, чтобы изменить свою точку зрения.

Проще все-таки было бы читать русскую литературу.

Русский дом №12, 2001