статьи
  Статьи :: Этнополитика: русские и нерусские
  
  Этнополитика: от теории к практике
19.06.2001


Власть должна перейти от расплывчатого и многозначного термина “народ” к термину “нация”, определяя им демос – совокупность лояльных к российской исторической традиции граждан.  

Этнополитика: от теории к практике



Проблемное поле этнополитики


Одной из ключевых проблем российской этнополитики является отрыв исследовательской базы от реальных политических процессов. Зачастую такие исследования носят явно заказной характер, который отражается как в методиках, так и в интерпретациях. Когда заказчиками исследований выступают представители той или иной этнополитической группировки, трудно ожидать от ученых объективных данных, здравых прогнозов и рекомендаций. Возможно именно поэтому Россия до сих пор не имеет своей этнополитической доктрины – ни в виде неписаных правил, ни в виде какого-либо нормативного документа. Обсуждение связанных с данной темой законопроектов в Госдуме обычно не выходит на конструктивный уровень и становится форумом этнических эгоизмов, использующих парламентскую трибуну для заявления своих прав на те или иные привилегии.


Системный подход к этнополитической проблематике требует очерчивания круга вопросов и проблем, которые могут и должны разрешаться на теоретическом и практическом уровне во взаимосвязи, а не по отдельности, как это часто предлагается в локальных исследованиях или политических инициативах.


С нашей точки зрения, российская этнополитика затрагивает следующий круг проблем:


Зарубежные соотечественники


Нелегальная миграция, желательная и нежелательная миграция


Демографические диспропорции


Этнокультурные анклавы и диаспоры


Этно-номенклатура (сепаратизм, клановость)


Становление единой политической нации


Казалось бы, в ряде случаев можно уклониться от этнической проблематики. Но в этом случае возникают явно тупиковые и вызывающие насмешки ситуации, когда, скажем, к нашим зарубежным соотечественникам важный правительственный чиновник готов относить и афроамериканца, полюбившего стихи Пушкина, и еврея, добровольно избравшего своим отечеством Израиль взамен России. Или другой пример – образование под покровительством государственной структуры ИТАР-ТАСС Всемирной ассоциации русской прессы, в которой ключевые посты заняты израильскими журналистами и представителями еврейской диаспоры из различных частей света, предпочитающими говорить о “русскоязычной прессе”, а вовсе не о русской.


Проблема миграции также требует рассмотрения этнических аспектов, которые тщательно затушевывались в последние годы, что в конце концов привело нас к состоянию проходного двора - Россия используется некоторыми этническими группами и как перевалочная база для нелегальной миграции на Запад, и как пространство для формирования замкнутых этнических сообществ, не желающих вливаться в единое социокультурное пространство российской (русской) нации. Примером того, что в современной миграционной политике этнический фактор присутствует (пусть даже негласно) может служить явное изменение отношения американцев к арабской миграции в США после терактов в Нью-Йорке и Вашингтоне 11 сентября 2001 года.


Казалось бы в последнее время правительство сделало решительный шаг к единству нации, попытавшись отменить графу “национальность” в паспорте. Тем не менее, здесь пришлось пойти на уступки удельным номенклатурам, позволив им ввести собственные страницы. Несмотря на то, что значительная часть населения готова к обмену паспортов на новые образцы, в которых нет графы “национальность” (что, кстати, нарушает ст. 26 Конституции РФ), данная проблема не остается без внимания ни со стороны русского большинства, ни со стороны энических меньшинств. Не случайно на тематических парламентских слушаниях в Госдуме речь то и дело заходит о том, чтобы дать гражданам возможность регистрировать свою этническую принадлежность в каком-то ином документе, если у власти нет сил изменить четырехлетней давности президентский Указ.


Выпущенное из внимание этническое измерение демографической ситуации грозит нам повторением косовской ситуации, когда межэтнический конфликт возникает при столкновении “права почвы” и исторического права через заселение сакральных центров одного этноса массами другого этноса. В России такая ситуация явно прослеживается на Кавказе, откуда происходит стремительный отток русских. Теряя русское население как медиатора всех межэтнических отношений, Кавказ приобретает русское вооруженное присутствие (российские армейские контингенты) и беспросветную череду местных конфликтов.


Говоря о “национальных проблемах” российские политики и ученые очень часто утрачивают представление о конкретной ситуации, предлагая абстрактные схемы “гармонизации межэтнических отношений”, забывая о том, что Россию населяют конкретные народы со своей историей взаимоотношений, застарелыми и вновь возникшими проблемами. В то же время, следовало бы выделить ряд вопросов, которые специфически затрагивают конкретный народ или группу народов и отражаются на состоянии российской государственности. Такими вопросами следует считать, прежде всего:


Русский вопрос


Кавказский вопрос (русско-чеченский и русско-кавказский вопрос)


Еврейский вопрос (русско-еврейский вопрос)


Татарский вопрос и т.д.


Каждый из этих вопросов имеет свою специфику: русский вопрос как один из самых острых, десятилетиями замалчиваемых; чеченский вопрос – как наиболее обсуждаемый публично и составляющий тест на способность власти решать локальные этнополитические проблемы; еврейский вопрос – как тщательно скрываемый общим стилем официальной “политкорректности” и наиболее обсуждаемый вне рамок публичности.


И все-таки изучение современной этнополитической ситуации требует начать “от печки” – с восстановления смысла слов терминов и ретроспективы, которая только и может быть осознана с пользой для государственных дел, если будет покоиться на верном понимании используемых понятий. Лишь разрешив терминологические проблемы и поняв смысл межэтнической конфликтности, можно вернуться в проблемное поле этнополитики - до сих пор слабораспаханное научной мыслью именно в связи с увязанием в спорах вокруг общих вопросов и выдуманных представлений о должном и сущем.



Нация и этнос: уточнение понятий


Политологическая терминология не только оформляет развитие научных представлений об общества, но серьезным образом влияет и на практическую политику. Путаница в терминологии приводит к непоследовательности политики, непониманию между участниками политических процессов.


Наиболее яркий пример в этом отношении – положение российской Конституции о “многонациональном народе”. Авторитет Основного закона становится аргументом в иных научных дискуссиях, когда позабывается авторство этого документа и условия его принятия. “Материальная сила” наукоподобных терминов проявляется в том, что Российскую Федерацию продолжают считать “многонациональным” государством, т. е. включающим в свой состав этнические общности и территории, имеющие основания бороться за собственную государственность. Между тем, по европейским стандартам Российская Федерация является не только государством со сложившейся нацией (уж по меньшей мере, сложившейся в основном!), но и моноэтническим государством. Ведь по данным переписи населения 1989 года в Российской Федерации проживало 81,5% русских, а миграционные процессы последних лет этот процент заметно увеличили. Эта цифра тщательно обходится поборниками “межнационального согласия”, поскольку разоблачает их претензии на подмену термина “национальные меньшинства” термином “коренное население” (русским оказывают в праве быть коренными на всей территории России).


Другой достаточно курьезный пример – симптоматичная и крайне тенденциозная статья директора Института этнологии и антропологии РАН В.А.Тишкова “Забыть о нации”, в которой само существование термина “нация” объявлено результатом “грандиозной и долговременной мистификации”. Заметив, что многие современные авторы “не смогли избежать разграничительного употребления слов нация и народ применительно к этническим и территориально-политическим сообществам”, Тишков не нашел ничего лучшего, чем потребовать исключения термина “нация” из научного лексикона.


О степени деструктивности такого рода предложений говорит тот факт, что понятие “нация” является одной из несущих опор всего европейского обществознания, а обозначенные им явления уходят своими корнями в Античность. Увы, в современной российской действительности абсурдная рекомендация “или все этнические общности могут называть себя нациями или никто” срабатывает не в своем запретительном варианте, а в разрешительном – этнические группы, выделившие местные этнократические элиты, объявляют себя нациями, претендуют на особое положение в российском государстве и на автономию, понятую как право владеть и распоряжаться территорией по своему усмотрению.


Со времен Руссо понимание нации связано с наличием некоей общей воли, а свободное общество возникает в случае соответствия государства этой воле, которое минимизирует насилие власти. При верном направлении мысли, Руссо совершал ошибку. Как говорил Лев Тихомиров, он “захотел искать общей воли именно там, где есть лишь презираемая им воля всех. Он не только под влиянием осиротелого христианского чувства идеализировал, безмерно одухотворил общую волю, но, сверх того, в противность всем фактам, упорно хотел видеть эту обожествленную общую волю именно в ассоциации данных наличных обывателей данной страны. А между тем некоторая общая воля существует лишь как унаследованный вывод исторических традиционных привычек, как результат долгого коллективного опыта. Это то, что называется гораздо лучше духом народа”.


В западной научной традиции чаще всего используется подход, в котором понятие “нация” тесно связно с понятием “государство”. Народ становится нацией только при условии, когда он создает свое государство и получает контроль над институтами общественного насилия. Нация иногда понимается и как “сообщество чувства”, стремящееся к воплощению в автономное государство, как культурный феномен (национальная идентичность). Нация в западноевропейском понимании считается явлением новейшего времени, связанным со становлением надэтнической государственности, носящей внеэтнический характер и воплощающей общие интересы, “общественный договор”.


В русской философии нация понимается как форма человеческого объединения, обусловленная не только и не столько интересами, сколько Идеей. Причем в данном случае Идея рассматривается в качестве первоисточника для деятельности государства. Здесь стоит привести известный тезис Вл. Соловьева о том, что “идея нации есть не то, что она думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности”. Не государство, не народ выбирают Идею “под себя”. Идея существует помимо них, ими открывается и познается. В статье о Русской Идее Вл. Соловьев пишет: “Призвание, или особая идея, которую мысль Бога полагает для каждого морального существа — индивида или нации — и которая открывается сознанию этого существа как его верховный долг, — эта идея действует во всех случаях как реальная мощь, она определяет во всех случаях бытие морального существа, но делает она это двумя противоположными способами: она проявляется как закон жизни, когда долг выполнен, и как закон смерти, когда это не имело места”. Поиск собственной судьбы, адекватной национальной Идее, служащей проектом Отечества – вот задача нации.


П.Струве в сборнике “Из глубины” выразил это таким образом: “...судьбы народов движутся и решаются не рассуждениями. Они определяются стремлениями, в основе которых лежат чувства и страсти. Но всякие такие стремления выливаются в идеи, в них формулируются. Явиться могучей, движущей и творческой силой исторического процесса страсть может, только заострившись до идеи, а идея должна, в свою очередь, воплотиться в страсть”. Исходя из данного положения, Струве дает следующее определение нации: “Нация — это духовное единство, создаваемое и поддерживаемое общностью духа, культуры, духовного содержания, завещанного прошлым, живого в настоящем и в нем творимого будущего”. “В основе нации всегда лежит культурная общность в прошлом, настоящем и будущем, общее культурное наследие, общая культурная работа, общие культурные чаяния”.


С.Н.Булгаков в своей работе “Размышления о нации” отмечал, что в традициях западного Просвещения применяется номиналистическое видение нации, определение нации всего лишь как абстракции от определенного набора фактов. Противоположный подход – философский реализм – рассматривает нацию как духовный организм, трансцендентную реальность, не сводимую к своим внешним проявлениям. Он писал: “Русское государство дорого мне не как государство, или известная определенная форма правового порядка вообще (мы знаем, как велики его несовершенства в этом отношении), но как русское государство, в котором моя народность имеет свой собственный дом”.


Здесь мы видим явное выражение концепции “государства-нации”, очищенное от грубого рационализма западной научной традиции. В русской философской традиции идею “государства-нации” порождает (а не обслуживает) культура, выдерживающая жестокую конкуренцию с другими культурами. С развитием культуры, обретением ею высших форм, этническая государственность (в том числе и полиэтническая, договорная) уходят в прошлое. Конкурентоспособными становятся только те культуры, которые способны нести объединительную надэтническую функцию и врастать в мировые цивилизации. Но при этом не может быть отказа от этничности как таковой, которая связывает стержневой этнос с его историей, а малым этническим группам оставляет понятие о “малой Родине”.


Таким образом, в русском понимании нация – это сообщество, объединенное надэтнической (но не безэтнической) культурой, творческим поиском Идеи совместного существования и стремлением к суверенной государственности. При отсутствии в народном самосознании тяги к суверенной государственности – нет нации. Но прочная суверенная государственность – лишь показатель жизнеспособности нации, Национальной Идеи, находящей ответы на вызовы современной цивилизации. Суверенная государственность стимулирует укрепление нации, но некоторое время нация может существовать и без государства, а государственность – без нации (например, в случае утраты общей культурной компоненты общественного сознания, утраты национальной идентичности).


В то же время не всякое желание суверенного существования выявляет нацию. Оно должно быть обосновано высокой культурой, способной принять новые качества современного индустриального (постиндустриального) мира, обеспечить надэтническое единство (понятие Отечества) и сохранить наследие предков. Если пренебречь этим принципом, то за национальное возрождение можно принять возникновение этнократических режимов или сепаратистских движений.


Для многих современных исследователей, стремящихся решать проблемы национального развития, давно стало ясно, что нация и этнос – нетождественные понятия, и даже в определенном смысле – противоположные. Народ – скорее термин публицистический, под которым может скрываться и политическое, и этническое понимание общности. Сложности возникают в трактовках тех научных текстов и юридических норм, которые смешивают контексты и пользуются термином “народ” вперемежку с понятиями “нация” и “этнос”.


Выход из терминологического тупика может быть связан только с осознанием связи нации с духовной реальностью, культурой, с прочувствованием ее надприродного характера. Этнос же должен восприниматься как результат природного развития, продолжение цепочки семья, племя, род. Только при таком подходе мы можем избавиться от пустого спора, то и дело возникающего среди ученых мужей, о “политичности” или “этничности” нации. Тогда возникнет возможность здравого понимания национальных и государственных интересов, этнических доминант в политических процессах, адекватного представления о гражданском обществе и месте в нем этнических меньшинства и т.д.


Нация – суть продукт не естественно-природной эволюции, а результат реализации “культурной программы”, которой соответствуют также некоторые формы подкрепляющей ее социальности. С.Н.Булгаков пишет: “Человек есть воплощенный дух и, как таковой, состоит из духа и души, и тела,– одушевленной телесности. В нем есть личное и родовое начало, мужеское и женственное. Дух есть божественное начало в человеке, имеющее жизнь в себе и раскрывающееся в Боге. Человеческая личность есть личный дух по образу Христову, и в этом, онтологическом, смысле она причастна Христу, Его вселенскому вселику. ... Члены тела Христова суть тем самым граждане мира, члены вселенского братства, не интернациональное, но сверхнациональное, духовное объединение”. “Родовое начало, психея есть для человека непреложный факт его собственной природы, от которого онтологически не может, а аксиологически не должен освободиться, ибо это означало бы развоплотиться, перестать быть в своем собственном человеческом чине. Это люциферическое восстание против Творца...”. Здравому национальному самосознанию должно понимать, что “национальность есть для нас и страсть, и бремя, и судьба, и долг, и дар, и призвание, и жизнь. Ей должна быть являема верность, к ней должна быть хранима любовь, но она нуждается в воспитании, просветлении, преображении. Космополитический гомункул вольтеровского и коммунистического образца в жизни не существует... Только национальное есть и вселенское, и только во вселенском существует национальное. Дух един и прост, плоть же, с ее психеей, многочастна и многообразна, “многоразличная Премудрость Божия” (Еф. 3, 10)”.


Русские существуют, как непрерывно становящаяся нация, доказавшая свою реальность тысячелетней имперской государственностью. Эта государственность не только все время подмывалась, разрушалась войнами и революциями, но и трансформировалась в процессе осуществления проекта Империи. Видимо, это как раз и мешает застыванию национального процесса в nation-state по западноевропейскому образцу.


И.А.Ильин отмечал: “Дело совсем не в том, чтобы быть ни на кого не похожим... Нам надо не отталкиваться из других народов, а уходить в собственную глубину и восходить из нее к Богу; надо не оригинальничать, а добиваться Божьей правды; надо не предаваться восточно-славянской мании величия, а искать русскою душою предметного служения”. “Самобытность русского народа вовсе не в том, чтобы пребывать в безволии, наслаждаться бесформенностью и прозябать в хаосе; но в том, чтобы выращивать вторичные силы русской культуры (волю, мысль, форму и организацию) из ее первичных сил (из сердца, из созерцания, из свободы и совести)”.


Российская самобытность, бесспорно, требует от общественных наук и специфичного складывание терминологии. И попытки системного подхода в этой области имеются. Хотя эти попытки до сих пор не востребованы ни в законотворческой практике, ни в документации государственного управления, с ними возникает надежда на складывание более здравого этнополитического курса, чем тот, что реализовался в России в последние десятилетия.



Истоки межэтнических конфликтов


Межэтническая враждебность и конкуренция с древних времен оформляют любую этническую субъектность, о чем писал В.В.Розанов: “Закон антагонизма как выражение жизненности сохраняет свою силу и здесь: сословия, провинции, отельные роды и, наконец, личности, в пределах общего для всех их национального типа – борются все между собою, каждый отрицает все остальные и этим отрицанием утверждает свое бытие, свою особенность между другими. И здесь, как в соотношении рас, победа одного элемента над всеми или их общее обезличивание и слитие было бы выражением угасания целого, заменою разнообразной живой ткани однообразием разлагающегося трупа”.


Касаясь причин происхождения и значимости феномена “они”, известный историк и антрополог Борис Поршнев писал: “Насколько генетически древним является это переживание, можно судить по психике ребенка. У маленьких детей налицо очень четкое отличение всех “чужих”, причем, разумеется, весьма случайное, без различения чужих опасных и неопасных и т. п. Но включается сразу очень сильный психический механизм: на “чужого” при попытке контакта возникает комплекс специфических реакций, включая плач, рев — призыв к “своим””.


В младенчестве граница между “Я” и “они” размыта и проведена наугад. Лишь биологическая зависимость от матери утверждает представление о том, что есть “мы” – граница оформляется более отчетливо и отдаляется, по мере освоения физического и социального пространства.


В социальном младенчестве ужасное “Оно”, тождественное всему, вероятно, - первое впечатление просыпающегося рассудка. Именно из “Оно” проглядывает ужасный двойник – нерасчлененный монстр “своего” и “чужого”, “Я” и “Иного”. И только разграничение действительности, прояснение социальной и физической дистанции (“близкие” и “далекие”) дает обществу шанс выжить.


Поршнев пишет: ““Они” на первых порах куда конкретнее, реальнее, несут с собой те или иные определенные свойства — бедствия от вторжений “их” орд, непонимание “ими” “человеческой” речи (“немые”, “немцы”). Для того чтобы представить себе, что есть “они”, не требуется персонифицировать “их” в образе какого-либо вождя, какой-либо возглавляющей группы лиц или организации. “Они” могут представляться как весьма многообразные, не как общность в точном смысле слова”.


“Они”, таким образом, связываются с духами Зла, колдунами-оборотнями иных племен (а вовсе не с конкретными палеоантропами, впоследствии уничтоженными, как предполагает Поршнев). Они не вполне люди или совсем не люди. Не случайно перевод названий многих народов и племен, как отмечает Поршнев, означает просто “люди”. Именно “они” сдерживали “мы” от распада, закрепляли стадный инстинкт, который значительно позднее был дополнен инстинктом стаи, перенесенным в социальные отношения из чисто “производственной” деятельности по добыванию пропитания.


Принято считать, что изменчивость антропологических черт этноса и этнического менталитета (вместе с ним и культуры хозяйства и духовной жизни) происходят в порядке смешения племен. Проблема заключается в том, что такое смешение порой рассматривается как нечто естественное, само собой разумеющееся – либо жившие по соседству племена тесно сотрудничали, либо завоеватели (или более активные переселенцы) ассимилировали коренное население.


Такой подход невозможно признать удовлетворительным по ряду причин. Прежде всего, племенная психология не признавала за чужаками человеческих черт. С ними не могло быть никаких тесных отношений. Даже на уровне родов, которые обмениваются женщинами, чтобы избежать внутриродового конфликта между ними, существуют отношения “свой-чужой”. Если между родами “чужой” может быть просто воплощением иного в человеческом облике, то иной этнос воспринимается как нелюди. Малейшее культурное различие означает попрание сакрального, которое в древних сообществах было мерилом человеческого. Поэтому иной этнос – это не просто “нелюди”, а существа похуже самых кровожадных или самых нечистых животных.


Поэтому мирное сосуществование двух этносов, находящихся в стабильном состоянии следует признать невозможным. Даже два близкородственных этноса (а таковые могут образоваться просто в силу отделения одной из этнических групп в силу роста численности этноса и выхода его части за пределы исконного вмещающего ландшафта), находящиеся в стабильном состоянии, принципиально не смешиваются.


Следовательно, всякое этническое смешение связано с нестабильностью, кризисом сакрального, наступающем в случае внезапных катаклизмов (смерть вождя, голодо-мор и т.п.). Ослабленный этнос лишается веры в своих жрецов и спасительную силу религиозных ритуалов. Возникает всеобщее недоверие и крушение иерархии социальных статусов. Только в этом случае может возникнуть обращение к варягам: “Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет. Придите и владейте нами”. Сакральность стабильного этноса в случае кризиса может быть признана действительной, а собственная – ложной. Тогда “не совсем людьми” для остатков родовой аристократии (например, сохранившихся после междоусобицы в одном из родов) оказывается большинство собственного этноса. Именно в этом случае “чужак” может быть избран вождем, отвечающим за преодоление сакрального кризиса и берущим на себя функцию учреждения новой сакральности. Если функция выполнена, возникает новая социальность, если нет – чужак становится ритуальной жертвой и социальность становится без него.


Определенное смешение в такой модели нестабильности возможно, но не способно серьезным образом изменить антропологические признаки этноса, поскольку “чужаки” составляют ничтожное меньшинство. Меняется культурная парадигма, но генофонд остается прежним. Более того, новая культурная парадигма приспосабливается к законам этнического менталитета и вмещающего ландшафта – только в этом случае доказательство жизненности новой сакральности может состояться.


Нестабильность может возникнуть и в другой ситуации – в условиях дефицита ресурсов, порожденного либо изменившимися природными условиями, либо хозяйственным прогрессом, повлекшим за собой рост численности этноса. В обоих случаях часть этноса покидает вмещающий ландшафт и образует завоевательную армию. Но тогда эта армия со своими представлениями о священном не может принимать за людей представителей другого этноса, встретившегося у нее на пути. Смешение здесь может быть лишь частичным – за счет браков с иноплеменницами. Но эти браки не ведут к устойчивой заботе о потомстве со стороны завоевателей. Численность поглощаемого этноса катастрофически падает и за счет разгрома хозяйства, и за счет уничтожения “нелюдей”, каковыми кажутся завоевателям коренные жители.


Таким образом в случае успеха завоевателей этническое смешение также остается малосущественным.


Остается единственная возможность для существенного этнического смешения – маргинальные зоны этнического расселения. В этих маргинальных зонах представление о священном размыто. Здесь завоевания могут носить нетотальный характер, а характер разбоя (например, с похищением женщин). Здесь возможен обмен, поскольку предметы быта не настолько нагружены сакральными функциями, как в сердцевине этноса. Но как раз остатки этой сакральности могут вести к сближению и даже породнению представителей разных этносов.


И все-таки новая сакральность на данной территории (например, новый тип захоронений) может быть связана либо с полным уничтожением прежнего этноса, либо с его сохранением после кризиса прежней сакральности и заимствования у соседей нового ритуала и отчасти – родовой аристократии. Никакого этнического смешения новая сакральность не означает.


Реальное этническое смешение наступает только если два этноса испытывают общий кризис и сливаются на одной территории как беженцы. Это возможно лишь в связи с экологической катастрофой, происшедшей в течение короткого времени - скажем, наступление ледника к таковым не относится – или нашествие, которое сносит один этнос за другим, превращая их в перемешанную массу беженцев. Тогда беженцы, остановившись наконец и заняв какой-то ландшафт, могут смешаться и образовать новый этнический организм. Возможно такой механизм сработал, когда орды Чингисхана сметали на своем пути одно государство за другим. Но, к примеру, в империи Александра Македонского или в Римской Империи этого не было.


Интенсивное смешение, казалось бы, становится возможным лишь в условиях перехода от городов-государств к территориальным государствам. Но и здесь имеется сложный момент. Этнократические государства, разумеется, не допускали никакого смешения. Но и имперский принцип формирования государственности полностью отрицает какую-либо массовую ассимиляцию, лишь приоткрывая двери в общеимперскую элиту для инородческих элит. То есть, речи об этническом смешении снова нет.


“Зоной смешения” можно было бы считать рабство, где встречались представители завоеванных народов. Но предел смешению здесь задает как низкая плодовитость рабов, так и все та же неизбывная склонность к бракам с единоплеменниками. Лишь один эксперимент смешения можно считать в некоторой мере состоявшимся – рабская семья латиноамериканских плантаций. При этом результат смешения в сравнении с массами несмешанного населения все равно остается ничтожным. Как, к примеру, и в Занзибаре, где насильственно переженили огромное количество арабов с неграми. Результат смешения носит исключительно локальный характер даже в таких случаях.


Социальное расслоение по этническому признаку нельзя не признать в качестве характерной черты ранней стадии территориального государства, когда “чужие” образуют костяк высшего сословия – как это было с призванными варягами, образовавшими сначала княжескую дружину, а затем растворившимися в руси, в русском-славянском воинском сословии.


Запрет на межэтническое насилие и насильственное совместное проживание разных этносов в территориальном государстве вовсе не означает их смешивание. Даже в средневековых “космополисах” (в основном на периферии культурных ареалов) различные этносы жили слободами и цехами, обособленными друг от друга не только в бытовом, но и в культурном отношении.


Таким образом, этнос либо погибает, либо отказывается от смешивания с другими этносами. Смешение возможно лишь в маргинальных слоях, на периферии ареала обитания. Существенное же смешение вообще возможно только в ослабленном этносе, где культурные и родственные связи распадаются и возникает возможность принять “чужого” за “своего”, а точнее – вырабатывается новый образ “своего”, неизменно сопровождающийся снижением культурного уровня и забвением прежних родовых уз. Вероятно, в истории крайне редки были ситуации тесного соседства ослабленных этносов, готовых к смешению образованию нового этноса.


С этой точки зрения идея “субстратного” синтеза в этногенезе разливных ветвей восточных славян – финно-угорского для русских, восточно-балтийского для белорусов (а самом деле кривичей, радимичей и дреговичей) и индо-иранского для украинцев (гипотеза члена-корреспондента РАН В.В.Седова) выглядит совершенно несостоятельной. Субстрат должен был полностью погибнуть, раствориться или рассеяться. Какие-то надежды на его выживание могут быть связаны с тем, что славяне выселялись со своих традиционных мест обитания нашествиями кельтов и германцев, а также были дестабилизированы резким ужесточением климата в V в. Но жизнеспособность славянских племен в сравнении с коренным на тот период населением говорит о том, что от субстрата могли остаться лишь культурные следы, но никак не антропологические – точно также не могли славяне смешаться с надвигающимися на них кельтами и германцами.


Методы археологии не могут установить антропологических изменений и доказать факт смешения с субстратом, потому что в Европе тех времен существовал обычай трупосожжения. Наличие предметов быта и культуры якобы слившихся вместе этносов ни о чем не говорит. Культурное заимствование естественно со стороны завоевателей, присваивающих себе все лучшее, что оставил этнос-субстрат. И только культурологический аспект древней истории может дать ответ на вопрос о взаимоотношениях соседствующих этносов. А культурология (исследование сакрального, мифологии и ритуалов) дает однозначный запрет на мало-мальски масштабное этническое смешение. Только властная элита может позволить себе смешение “своего” и “чужого”, но при сохранении всех культурных ограничений, включая политическую культуру и принцип лояльности подданного.


Этническое смешение – достояние нового и новейшего времени, то есть того периода, когда религиозный запрет на этническое смешение отступил перед натиском секуляризации. Но и здесь возникает масса барьеров на пути смешения – прежде всего, языковые и религиозные. Только номадическая Америка, созданная кочевой частью европейских наций (и, кстати, полностью изничтожившей индейский “субстрат”) может в будущем стать примером иного рода – последовательно осуществляемого этнического и столь же последовательного (но в меньших масштабах) расового смешения. Пока же и в США этническое отчуждение сохраняется, вызывая к жизни образ “чужого”, который угрожает массе белого населения (WASP) как в повседневной жизни – из негритянских и латиноамериканских кварталов, так и в перспективе – через близкое численное доминирование небелых и “черный расизм”. В последнее время этот образ сгустился вокруг выходцев из арабских стран.



Этнополитическая доктрина Российской Империи


Российская империя в процессе новых территориальных приобретений сталкивалась с проблемой формирования своего отношения с инородцами, принятых “под высокую руку” русского Царя. Несмотря на мессианские представления о роли российского государства, Империя относилась к местным обычаям с необычайно бережность: “…из Москвы не вышло ни одного прямого закона, которым бы разрушался старинный социальный порядок в инородческих землях; напротив. Московская власть эту сторону быта инородцев, по-видимому, оставила неприкосновенной; она повсюду отличает князцов от простых людей, от Московского Государя инородцы никогда не слыхали, что можно не повиноваться князцам, Москва предоставила им на волю, иметь рабов или нет; она не входила в семейные отношения < >, словом, Московская власть явилась охранительницею старинных социальных порядков в инородческом мире”.


Христианизация никогда не становилась государственным делом или значимым направлением церковной политики. Христианизация стимулировалась косвенным путем, в некоторых случаях – жестким ограничением в отправлении иноверных религиозных культов (например, после взятия Казани Иваном Грозным). Более того, исследователями отмечается, что до XVIII века в официальных письменных источниках невозможно обнаружить какого-либо внимания к обычаям инородцев. Ассимиляцонные процессы затрагивали главным образом служилую элиту, переходящую на службу Империи. В то же время превращение России в единственную наследницу Византии и оплот православной веры формировали условия для складывания элементов политической нации – культурно-религиозного единства стержневого русского этноса. Православное мировоззрение в силу русского лидерства постепенно проникало и в инородческую среду, формируя общегосударственную культурную модель.


Проникновение в Россию западных представлений о государственности возбудили попытки имперских властей подхлестнуть процесс культурной унификации. И поначалу политика унификации давала позитивные плоды, органичные для имперостроительства – например, ликвидация малороссийских и балтийских автономий. Никакого давления не местные обычая политика “русификации” не предусматривала, ибо русификация носила характер укрепления государственных институтов - речь шла о “русской власти”, а не о культурной унификации или этнической дискриминации. Напротив, в целях обеспечения более прочной лояльности инородцев им порой предоставлялись дополнительные льготы - например, пожалованных Екатериной II башкирам, крымским и поволжским татарам. Екатерининский указ Сенату гласил: “Как Всевышний Бог на земле терпит все веры, языки и исповедания, то и ея величество из тех же правил, сходствуя Его святой воле, в сем поступать изволит, желая только, чтобы между ея подданными всегда любовь и согласие царствовали”. В последующий период российская этнополитика жестко требовала невмешательства власти в местные обычаи и не противодействовала местной специфике управления и правоприменения на Украине, в Польше, в Закавказье.


Концепция подданства, внешне сходная с европейской феодальной, в Российской Империи, носила однако иной характер. Определение лояльности подданного не распространялось на его веру и образ жизни. Общекультурный русско-православный стандарт распространялся ненасильственно, этнополитика безраздельно монополизировалась государством, установившим мягкую форму лояльности для подданных. (Интересно, что более жесткую форму лояльности предусматривали планы декабристов. Так, “Русская правда” П.И.Пестеля предполагала централизованное национальное государство с ликвидацией местной специфики).


Серьезным фактором при формировании российской этнополитической доктрины стал новый “вброс” в российскую политическую культуру западных концепций после победы над Наполеоном - в частности, концепции конституционализма, отчасти реализованные в Польше и Финляндии. Особое самоуправление для некоторых народов Империи вошло в противоречие с принципом самодержавия и особым положением русско-православного культурного стандарта, который в этих территориях уже не мог эволюционно вытеснять местные обычаи. Либеральный курс, реализуемый М.М.Сперанским, тем не менее, предполагал расширение принципа автономии - формальное приравнивание оседлых народов к русским, сохраняя для прочих широкую автономию и традиционные властные институты. Вполне приемлемый для слаборазвитых народов курс давал в западных территориях Империи негативные результаты – формирование антиимперской этнической элиты. Попытка ответить на становление польского самосознания и восстание 1830 года насильственной русской колонизаций полностью провалилась. Ускоренные меры формирования единого народа не прошли ни на западе, ни в Закавказье, ни в Поволжье.


Этнополитическая ситуация в Российской империи серьезно осложнилась во второй половине XIX века, когда резко ускорившиеся модернизационные процессы породили местные этнополитические движения. Естественный процесс русификации, несколько ускоренный освобождением крестьян и бурным экономическим ростом, все-таки не поспевал за политизацией периферийных меньшинств. Ускоренная унификация, без которой обойтись в такой ситуации было невозможно, использовала главным образом сферу образования и языка для распространения русского культурного влияния. Причем жесткое противодействие всяким поползновениям к автономии, институциональная унификация и централизация, последовательное лишение ранее выданных льгот (вроде распространения воинской повинности на башкир) сочеталось с мягким навязыванием русского образования через материальное стимулирование обучения детей в русских школах и православным просвещением на местных языках (Туркестан). В то же время, скажем, в отношении Финляндии никаких попыток ускоренной русификации не велось. Это обеспечивало этнополитическую стабильность в Российской Империи и отсутствие каких-либо крупных волнений нерусского населения.


Вероятно, крупнейшим просчетом российской этнополитики XIX века можно считать отсутствие должного внимания к поддержанию русского ассимиляционного потенциала. В переходный период, когда социальные технологии традиционной империи уже не давали необходимых результатов, власть не воспользовалась возможностями формирования в недрах империи государства-нации с опорой на русских, которые имели все условия, чтобы превратиться в политическую нацию еще до того, как сложилась единая общероссийская нация.


Из анализа исторического материала видно, что этнополитическая доктрина исторической России при всех отклонениях от основополагающего принципа – ненасильственного распространения русского культурного стандарта и создания определенных стеснений для прочих модернизационных культурных парадигм – сохранялась в течение столетий. Попытки ускорения процесса чаще всего были связаны с западными влияниями и усложнениями внешнеполитической ситуации.


Не воплотившись в полной мере в реальной политике, русская этнополитическая доктрина в основных своих чертах нашла выражение в творчестве русских мыслителей. Она достаточно полно сформулирована в процессе в полемики консерватора Л.А.Тихомирова с либералом В.С.Соловьевым. Кратко эта доктрина сводится к нескольким принципам. Вот они.


Россия создана и поддерживается русским по племени и православным по вере народом. Никакая другая народность не должна иметь больших прав в России, чем русские, но некоторые народности могут быть поставлены наравне с русской. Право на развитие получают лишь те народности, которые не угрожают существованию России и не мешают русским управлять по-русски и оставаться русскими (принцип государствообразующего племени).


Россия есть семья народов, собранная вокруг русского народа в государственном единстве. Национальное соединение (русификация) может быть только добровольной и проходить в отношении тех народностей, которые не способны к созданию собственной коллективности, юридической субъектности. Одновременно, пресекается всякое раздувание племенного антагонизма, подчеркивание по любому поводу различий между каким-либо племенем и русскими. В слабых или враждебных народностях государство замечает лишь людей и их личные права, но не коллективность и право ее развития (принцип исключения этничности из политики).


В соответствии с принципом лояльности формируется отношение к национальностям Империи, которое дифференцировано в зависимости от заслуг и отношения к российской государственности.


В соответствии с принципом справедливости (а не уравнительности) права соотнесены с обязанностями, награды или наказания — с заслугой или виной. Уравнительность в отношении национальностей означала бы “отнять у русских их достояние и отдать тем, кто его не только не собирал, но и возьмет только для того, чтобы разрушить или эксплуатировать в своих особых целях”.


Результатом применения этой доктрины (пусть даже частичного и непоследовательного) было отсутствие крупных межэтнических конфликтов, сохранение всех вошедших в состав Империи народностей, лояльность иноконфессионального и иноэтнического населения к русской власти, определенность этнокультурного образа центральной власти в глазах населения.



Этнополитическая доктрина в СССР


Исходные посылки советской этнополитической (национальной) доктрины покоились на принципе ликвидации государства и антипатриотизме (“у пролетария нет отечества”) и ненависти к “великорусскому шовинизму” (доктрина “тюрьмы народов”). В 1908 году в статье “Уроки Коммуны” В.И.Ленин высказался определенно: “В соединенье противоречивых задач – патриотизма и социализма – была роковая ошибка французских социалистов”. Тезис Манифеста Маркса и Энгельса об отсутствии у пролетария Отечества был для Ленина одним из самых любимых. Он повторял его многократно. В работе “Пролетариат и война” он объявил само понятие Отечества “устарелым”. И в политической практике этот теоретический тезис выразился в предательском лозунге “поражения своего правительства в войне”, возникшем во время русско-японской войны 1905 года и широко использованным в пропаганде большевиков с 1914 года (тогда дело дошло даже до более циничного лозунга – о превращении империалистической войны в гражданскую).


Логичным свойством марксистской доктрины было отрицание не только государства, но и этнических традиций. К примеру, Маркс предъявил претензии и к еврейству, которое, на его взгляд, было недостаточно нигилистично по отношению к любой традиции и написал целый антиеврейский труд “Еврейский вопрос”. Маркс ненавидел и славянские народы, называя их “этническим мусором”, “славянской чернью”. В 1848 году он предрекал: “Вследствие мировой войны исчезнут не только реакционные классы и династии, но также и реакционные народы будут стерты с лица земли. И это будет большой прогресс. Они навсегда будут забыты”. “Слабые классы и расы, которые окажутся нежизнеспособными в новых условиях, исчезнут”.


Марксистская традиция отношения к нации, получившая свое завершение в работах И.Сталина, рассматривала нацию как продукт капитализма (так же как род, племя — рабовладельческого строя, народность — рабовладение или феодализм). Социализму должна была соответствовать некая новая общность и взаимопоглощение всех наций в будущем. Русские же рассматривались не как нация, не как этнос, а как носитель “языка межнационального общения” (некоего новояза) и русскоязычной “советской культуры”. Русские становились как бы ядром ассимиляции культур, теряя собственно “русскость”, сливаясь с безнациональными русскоязычными “советскими людьми”.


В этом смысле советская этнополитическая доктрина принципиально отличалась от российской имперской, которая все-таки, путь порой и окольными путями, шла к нации-государству и опиралась на русские культурные традиции. В этом смысле СССР уходил в доимперские времена, когда лишь властный пресс, беспрерывные тесты на лояльность и выделение лояльным местным элитам земельных наделов в административное управление гарантировали покорность подданных. Как только партийно-полицейский пресс был снят, государство разломилось по искусственно проведенным этно-территориальным границам, воспринятым местными номенклатурами как границы нарезанных для них уделов.


Реальный марксизм, реализованный в советскую коммунистическую идеологию, не отрицал этнических особенностей, но даже способствовал их укреплению, а в некоторых случаях — и обособлению (например, при образовании республик в Средней Азии). Из этих “кирпичей” строилось “межнациональное” братство, которое должно было интегрироваться вокруг ценностей коммунистической идеологии. Именно поэтому со времен первой союзной Конституции 1922 г. с 4 до 15 увеличилось число “союзных республик”, в полтора раза (до 38 в 1989) увеличилось число автономий. Причем, в результате выделения из РСФСР пяти автономий территория национально-территориальных образований поглотила вдвое большую территорию, которая превысила половину территории Российских земель (в границах РСФСР 1989 г.).


СССР как “империя наизнанку” предполагал деэтнизацию русского населения, которое должно было превратиться в “плавильный котел” для представителей этнических меньшинств, утрачивающих связь со своей народностью. Разумеется, национальное строительство при этом было невозможно, ибо на место русской традиции вставлялась политическая идеология. Интернационализм обернулся для русских последовательным уничтожением традиционных основ русского государства, обеспечивающих его историческую устойчивость, а также уничтожением всего национально-русского (включая уступку территорий автономиям и союзным республикам, преимущественное развитие этнической периферии, выращивание местной этнократии и т.д.). “Советская нация” таким образом становилась химерным, временным образованием.


Достаточно быстро марксистская этнополитическая доктрина преобразовалась в доктрину “дружбы народов”, сочетающую в себе представление о “новой исторической общности - советском народе” (аналог нации-государства западного типа) и развития самобытности народов (поощрение этнических кадров в управлении, науке, искусстве и т.д.). В результате национально-территориального деления (взамен губернского в Российской Империи) возникли разветвленные этнические номенклатуры и этнические клановые группировки. Одновременно происходило ущемление русского самосознания (русская история, литература, искусство преподносились как борьба передовых слоев общества против жестокого абсолютизма) и русской коллективности (РСФСР была лишена не только собственной Академии Наук, но и республиканской парторганизации).


Важным элементом советской доктрины было признание справедливости национально-освободительных движений, за которые выдавались любые всплески революционной стихии стран третьего мира. Впоследствии аргументация в поддержку этнических движений была использована этнономенклатурой для разрушения СССР и организации межэтнических конфликтов, облегчавших получение привилегий и этнических уделов.


Особенностью указанного периода было также игнорирование этнополитических процессов, протекающих вопреки постановлениям партийных съездов об укреплении советского патриотизма и пролетарского интернационализма, изживании местничества и воспитания граждан в духе дружбы народов.


Этнополитика советской номенклатуры привела к последовательному разрушению русского самосознания, размыванию этнокультурного образа власти (и страны в целом), усилению этнической дифференциации за счет искусственного возвышения этнического самосознания нерусских народностей (в особенности среднеазиатских народов и украинцев), возникновению искусственных административных границ между этносами, по которым в дальнейшем была расчленена страна.



Этнополитика в ельцинской России


Заложенный как скрытый порок в советскую систему, этницизм (идеология этнизации всех сторон жизни общества) воплотился в национальной политике эпохи Ельцина уже как явная болезнь, в историю которой яркой страницей записан крах СССР. В результате в Казахстане изобрели “казахскую нацию”; в Прибалтике – русских “неграждан” и “советскую оккупацию”; в Татарстане начали отдавать почести предкам, погибшим при взятии Казани русскими полками (забывая, что были среди штурмующих были и татарские полки), и выступать с требованиями об отмене празднования Куликовской битвы; в Чечне вспомнили разбойный образ жизни и шариатские суды, в Якутии учредили “циркумполярную цивилизацию”…


Этнополитическая доктрина ельцинизма первоначально складывалась на основе принципа “сбрасывания периферии” и выделения России из СССР как наиболее поддающегося демократическим реформам ядра. Затем произошло соединение демократической риторики с прежними политическими штампами о дружбе и свободном развитии народов России. Не случайно министр по делам национальностей Р.Абдулатипов неоднократно подчеркивал позитивную роль советской национальной политики, отказавшейся от унитарной формы организации государства.


Неизменность подходов к этнополитическим проблемам иллюстрируется тем фактом, что этнополитическая конструкция СССР была повторена в России: выделены “титульные” уделы, которые получили возможность строить систему управления по собственному усмотрению и иметь преимущества как в верхней палате парламента (представительство в Совете Федерации от территорий, а не от равного числа избирателей), так и в нижней (специальные избирательные округа для малочисленных субъектов Федерации). Советская этнополитическая доктрина была внедрена в госстроительство концепцией федерализма, некорректно трактующей Россию как “союз народов” или союз независимых субъектов (“титульных наций”), федерирующихся в зависимости от своего желания. Доктрина о “советском народе” была заменена доктриной “многонационального народа”, которому официальная риторика дала имя “россияне”.


Особенностью условий для реализации прежних советских установок стало образование новой периферии вокруг Российской Федерации, претерпевающей стремительную дерусификацию. Уступив в своих границах несколько столетий, Россия обрекла западных славян растворение в Западе, фактически позволив обратить вспять также и процесс русификации своих западных областей. Еще более удалившаяся славянская периферия и вовсе потеряла ощущение связи со своим цивилизационным центром. Русское пространство съежилось в самой России - вслед за сужением ареала распространения идеи славянского единства.


В этнополитической доктрине ельцинской эпохи были восстановлены принципы, которые официальная пропаганда советского времени не востребовала из наследия большевиков. Наиболее ярким проявлением этой преемственности была организация кампании борьбы с “русским фашизмом”. Аналогичное проявление – вспыхнувшая было кампания в пользу необязательности русского языка в новой местной системе образования, вводимой под предлогом реализации принципа ненасилия и соблюдения прав на обучение на национальном языке.


Основной чертой этнополитики ельцинизма был переход к рассмотрению русских как этноса (а не суперэтноса и не нации) – то есть, однородного племенного образования, отличающегося от прочих племен только своей численностью (последнее, правда, никогда не принималось во внимание). Новым явлением стала открытая консолидация этнических элит в борьбе за привилегии, образование “интернационалов” национальных меньшинств без участия русского народа (Миннац, Комитет ГД по делам национальностей, Ассамблея народов России и др.). Законодательство предоставило легальные возможности для этнического обособления, проводимого за счет бюджетных средств (система национально-культурных автономий).


Ельцинизм привел к болезненному обострению этнического самосознания и тяжелейшим межэтническим конфликтам, возникновению этнического паразитизма – набора необоснованных привилегий, которыми наделяются национальные меньшинства в сравнении с русским большинством; подавлению всех проявлений русскости, утрате образа страны, распаду власти и “верхов” общества на клановые группировки (в значительной степени имеющие этнический характер).


Доктрина этнополитики ельцинской России опиралась на ряд базовых принципов, которые были реализованы в рамках достаточно узких возможностей кризисного периода и, главное, официально признаны как руководство к действию в стратегической перспективе:


- свобода самовыражения духовно-нравственной (культурной) самобытности;


- право на образование на национальном языке;


- право на преодоление последствий ранее допущенных дискриминаций по национальному признаку (реабилитация и компенсация за депортации и репрессии);


- равные права народов при различных формах их конституционного cамоопределения с обязательным условием сохранения целостности российского государства;


- равная суверенность и ответственность республик, краев, областей и национальных автономий при сохранении традиционного статуса вхождения в Федерацию, многоуровневая государственность;


- государственная поддержка малочисленных народов;


- право этих народов на свободное распоряжение природными богатствами и ресурсами;


- квотное представительство “основных национальностей” в представительных органах, расширение присутствия этнических меньшинств в высших эшелонах власти, в правительстве, дипломатическом корпусе, в армейском руководстве;


- право на судебное расследование с учетом национально-языковых особенностей.


Анализирую этнополитику ельцинского периода, мы должны исходить из того, что любая политическая программа исполняется не буквально. Она лишь вызывает к жизни определенные архетипы (которые при отсутствии данной программы могут в течение длительного времени находиться как бы в “замороженном” виде) или политическую практику реализации групповых интересов.


Право на преодоление допущенной дискриминации по этническому признаку всегда может быть интерпретировано как оправдание дискриминации по отношению к людям, не имевшим никакого отношения к прежним конфликтам между властями и этносом. Тогда равенство прав народов нарушает равенство прав граждан. Даже незначительный дисбаланс здесь может стать источником политического капитала определенной части властных и околовластных этнических группировок, разжигающих вражду между народами.


Неверно интерпретированный тезис о поддержке малых народов может ущемить права остальных народов России. Например, свободное использование природных ресурсов малыми народами может приводить к распродаже национального достояния за пустяковые услуги авантюристов. Внедрение этнических меньшинств в органы власти нарушает естественно складывающееся представительство.


Допустим, что начинает реализоваться программа обеспечения свободы выражения этнической самобытности. Самобытность тут же совпадет с пренебрежением к общенациональному укладу, отказом принимать нормы поведения, принятые в ведущем общенациональном типе культуры. И тогда мы видим на среднерусских базарах армию торговцев с Кавказа и из Средней Азии, плохо понимающих по-русски, пренебрегающих традиционным укладом местного населения и создающих криминальные сообщества по принципу этнической солидарности.


По тем же самым причинам право на образование на национальном языке при хроническом дефиците средств на общенациональную программу образования сплошь и рядом будет реализовано как право навязывать образование именно на языке “титульного” этноса при ущемлении права получать образование на государственном языке. Данное положение наблюдается в ряде внутренних российских республик, где произошло сокращение русских школ и введение “двуязычия”, а местный язык навязывается в ущерб изучению европейских языков. Здесь этницистами использована методика прежней власти – “удовлетворение все более растущих потребностей”. В данном случае речь идет о мощно заявляющих о себе потребностях локального значения, отнимающих ресурсы у общенациональных образовательных программ.


Межнационалы-сепаратисты предлагают для России в качестве основной формы сосуществования народов ни много, ни мало – двуязычие и даже многоязычие. То бишь каждый гражданин России должен знать два и более языка. В принципе, тезис кажется привлекательным. Но есть ли на это силы, возможности? По всей видимости, ответ напрашивается сам собой: в сегодняшних условиях Россия не может превратиться в страну полиглотов, освоивших “титульные языки”, пригодные лишь для бытового общения среди ограниченного круга лиц. Поэтому изобретается особый способ насильственного внедрения многоязычия – создание привилегий “титульным” этносам при избрании на выборные должности. Такой привилегией становится знание “титульного” языка.


Этно-сепаратистами была прописана целая система мер, в значительной степени укоренившаяся как образец, к которому государственная политика должна стремиться: отказ от приоритета развития одних языков (читай – русского языка) за счет других, оказание помощи “потенциально слабым языкам”, придание статуса государственного языка языку “титульной нации”, создание языковых резерваций для дошкольников, поддержка языков этнических диаспор за счет сотрудничества “суверенных республик” и т.д. Все это вошло в практику ельцинской России там, где бюджетные средства были под контролем удельной

  Комментарии читателей
07.03.2008 02:07:32
алла

Уважаемый Андрей Савельев!
Прочитала Вашу статью по этнополитике. Еще раз убедилась во всей сложности этого вопроса. Работаю над проблемой этнокультурного образования (русского), понимаю актуальность этой темы, но мнения типа высказываний господина Тишкова заводят в тупик. Ваша статья показывает разрушающую суть государственной этнополитики, которая отразилась на культуре, судьбах людей. Стоит ли этим заниматься, если этнополитическая линия загоняет нас в Евросоюз?
Андрей Савельев: В ЕС было бы еще ничего... На самом деле мы сталкиваемся с формой "мягкого геноцида".
17.05.2007 21:58:14
Татьяна

Я сейчас пишу дипломную работу по этнополитике, в нашей библиотеке нашла очень много информации, но мне очень понравились Ваши мысли, можно ли воспользоваться этой статьей с учетом сноски в интернет на сайт и указанием Вашей Фамилии как источника.
Андрей Савельев: Эта статья также выходила в бумажном виде в брошюре, которая издавалась в Думе. Но это издание у меня не сохранилось. Если ссылка на интернет-публикацию Вам необходима, пользуйтесь ей, как сочтете нужным. Благодарю Вас за интерес к моим трудам. Желаю успехов! (Обратите внимание на дату публикации).
22.03.2007 18:11:49
Михаил

Пишу диплом о непрерывности имперской истории России. В описании национальной политики буду использовать ваши мысли, естесственно с ссылкой на сайт. Не возражаете?))))
Андрей Савельев: Спасибо за доверие. Специально для Вас потороплюсь выложить еще не совсем доведенную статью о правопродолжении от Российской Империи. См. последнюю публикацию.
26.02.2007 23:21:53
РНД

Что-то стекстом . Строки "прыгают" друг на друга
Андрей Савельев: Проверил. Все в порядке. Никаких "прыганий". Может неполадки в Вашем компьютере? Так бывает, когда сайт не может загрузиться полностью.
26.11.2006 01:40:53
Voodon

ВЫ БУДЕТЕ НАКАЗАНЫ.
Андрей Савельев: Повторяетесь, дамочка. Устанете. Мне достаточно крестным знамением Вас аннулировать. Не испугаете.



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100