статьи
  Статьи :: Русская нация и национальная демократия
  
  Основы национального образования
13.08.2010


Конспект книги Иоганна Готлиба Фихте «Речи к немецкой нации», с комментариями

Или немецкие мысли для русской головы


Содержание:


От душевной боли за Отечество к ясности разума и духа
Эгоизм и знание, любовь и познание
Познание – средство против эгоизма
Волевое решение и истинная свобода
Национальное воспитание как подчинение единой воле
Соотношение религии, философии и образования
Религиозное воспитание
Место философии
Место поэзии
Понимание истории, необходимое нации
Язык, символы и образы
Чужие слова и родные смыслы
Наука об обществе
Общинное воспитание, роль семьи
От воспитания к национальному мифу
Национальный патриотизм
Заключение. Быть русскими!



Иоганн Готлиб Фихте в своих речах к немецкой нации в 1808 году заложил основы понимания целей и задач нации, когда она пала, казалось бы, настолько глубоко, что не сможет уже подняться и восстановить свое величие. Он выступал перед немецкой образованной публикой в оккупированной Германии; его речи перепечатывались под бдительным надзором цензуры. И все-таки немцы прекрасно понимали, о чем речь, передавая тексты Фихте из рук в руки. И очень скоро Германия не только избавилась от оккупации, но и объединилась и стала одной из мощнейших экономических, культурных, интеллектуальных держав мира.
Россия находится сегодня в столь же униженном положении, что и Германия времен Фихте. Она захвачена чужеродными силами, она изнемогает под гнетом измены и коррупции, она расчленена и оскорблена. Ничтожные силы патриотов, которые еще пытаются публично говорить о бедах страны, тают на глазах, а их воззвания не трогают не только массы, загипнотизированные зрелищами и давшие опутать свой мозг плотным коконом лжи и клеветы, но и образованные слои, все реже задающие себе вопросы о смысле бытия, чести, свободе, справедливости, долге. Не поможет ли нам слово великого немца? Не найдем ли мы в нем нечто ценное для себя?


От душевной боли за Отечество к ясности разума и духа
Начнем с того, что нам до боли знакомо: с немощи патриотов, преуспевших в описании тяжкого положения страны, в убедительных словах о том, что спасения от гибели уже нет, и в обличении правителей, которые довели нас до такого состояния. Их речи мы нередко называем «плачем Ярославны», с горькой иронией призывая образ из бессмертного произведения древнерусской политической публицистики. Как и плачущая княгиня, многие из нас уповают не на силы нации, а на то, что «все будет по воле Божьей», что «Богородица спасет», что «Бог помилует Россию».
Есть ли что спасать, есть ли путь Божьей воле в сердцах человеческих, есть ли соработничество в делах Божьих? Или кто-то обещал, что одним только причитанием о своих бедах мы пробудим Силы Небесные? Есть ли вообще место Божьей Воле, если посланные Ею испытания вызывают преимущественно причитания о злосчастной судьбе, если эти испытания заставляют опускать руки, а не призывать к переосмыслению своих ошибок и к действию?
Вот что говорит Фихте, предваряя изложение свои идей:
Я предполагаю не таких немецких слушателей, кото¬рые всем существом своим всецело предаются чувству бо¬ли от пережитой утраты, и довольны собою в этой своей боли и пробавляются своей безутешностью, и думают в этом чувстве примириться с обращенным к ним призы¬вом к действию; но таких слушателей, которые уже возвы-сились или, по крайней мере, способны возвыситься даже через эту справедливую боль до ясной сознательности и рассуждения. Эта боль мне знакома, я чувствовал ее по-добно всякому, я чту ее; тупость, что бывает довольна, ес¬ли находит себе пищу и питье и не испытывает физической боли, и для которой честь, свобода, самостоятельность суть имена без всякого смысла, неспособна ощущать ее. Но и эта боль является в нас единственно для того, чтобы побу¬ждать нас к размышлению, решимости и действию; не дос¬тигая этой своей конечной цели, она лишает нас способно¬сти осмысливать жизнь и всех тех сил, что еще у нас оста¬лись, и тем усугубляет наши бедствия; ибо, кроме того, как свидетельство нашей косности и трусости, она наглядно доказывает нам, что наши бедствия достались нам по за¬слугам.
…мужественная смелость состоит в том, чтобы твер¬до смотреть в глаза беде, заставлять ее выдерживать наш напор, спокойно, хладнокровно и свободно проникать в нее взглядом и разлагать ее на составляющие ее части. К тому же, благодаря такому ясному пониманию, мы становимся хозяевами своего бедственного положения и уверенным шагом движемся в борьбе со злом, потому что, не теряя из виду целое в каждой его части, мы всегда знаем, где мы находимся, и, однажды достигнув ясности, уверены в по¬беде своего дела; а тот, другой, вслепую и на ощупь бро¬дит, погрузившись в мечтания, без прочной путеводной нити и твердой уверенности.
Итак, я предполагаю в Вас этот образ мысли: представ¬ление о себе самом как о немце вообще, не скованное даже болью утраты, стремление видеть истину и смело смотреть ей в лицо.
Итак, не потерян для дела спасения нации только тот, кто способен отвлечься от переживания своей боли как несправедливости и обратиться к разумному поиску выхода из ситуации. Боль должна стать сигналом к творческой работе ума, а не к разговорам об этой боли. Мы должны от переживания боли перейти к анализу ее причин и исчислению пути к победе над злом. Наша путеводная нить – в обретении нового знания. Оно ведет нас к Истине, которая была доселе скрыта от нас и привела к столь плачевному состоянию русской нации, которое мы уже столько лет наблюдаем и все никак не можем перейти от созерцания к пониманию, а от понимания – к действию.
Речь идет не об охлаждении нравственного чувства, а о наполнении его ясным пониманием своей миссии, а также о сознании отступничества от нее, которое и есть источник и нашей боли душевной и запустения на просторах Отечества.
По ту сторону чувственного мотива страха и надежды находится — и к нему на первых порах примыкает — духов¬ный мотив нравственного одобрения или неодобрения и высший аффект благорасположения или отвращения к на¬шему состоянию или к состоянию других людей.
Страх – вот что мы пытаемся выдать за свою тревогу об Отечестве. Это страх личных страданий, в котором очень мало надежды. Вся надежда лишь на то, что кто-то услышит наши проклятия мучителям и без нашего участия избавит нас от напастей, которым мы сами являемся причиной. Мы так часто говорим о проблемах больших масштабов, что забываем подумать о нравственной оценке своих собственных поступков. Мы не приучены к этому системой образования и не получили достаточных нравственных уроков в личном опыте. Поэтому ищем вину не в себе. Порицаем в других то, что прощаем себе. А от этого перестаем понимать свои собственные задачи в общем деле национального возрождения, становимся нравственно непригодными к этому делу.
Поэтому национальное воспитание во главу угла должно поставить воспитание единства нравственных оценок, соединение оценок своих поступков с их воздействием на судьбу нации. В процессе воспитания «внутренний ду¬ховный глаз человека можно образовать и приучить так, что один лишь вид путаного и беспорядочного, недостой-ного и бесчестного существования его самого или родст¬венного ему племени причиняет ему внутреннее страдание, независимо от того, чем это грозит или что обещает его чувственному благополучию, и что эта боль не оставит в покое обладателя подобного глаза - опять-таки совершен¬но независимо от чувственного страха или надежды, - пока он не уничтожит, насколько это в его силах, неприятное для него состояние и утвердит вместо него такое, которое одно только может ему понравиться».
Знанием должно наполниться нравственное неприятие состояния русской нации, которое должно перейти из формы переживания личного неустройства в характер народа.


Эгоизм и знание, любовь и познание
Человек ориентирован на естественные потребности, но знание о мире и его закономерностях может приводить к противоестественному пониманию этих потребностей. Зная, что может быть, человек начинает страшиться вероятного будущего и пытается удовлетворить потребность в безопасном существовании в течение неограниченного времени и в тот период, когда признаки опасности еще не проявили себя. Если для государства и нации расчет перспектив своего существования оправдан и даже необходим (это называется «национальной безопасностью», «разумным национальным эгоизмом», «стратегией»), то для отдельного человека он может вести к развитию эгоизма и различных форм чревоугодия, сребролюбия, скаредности и т.д. Нация – исторический субъект, для нее «исторический эгоизм» может быть оправдан либо в случае вступления в период слабости и упадка, либо в связи с эгоизмами других наций. Если подобное оправдание примет для себя личность, то нация может погибнуть. Человечество в целом не важнее нации, а личность превосходством над нацией может хвастать только в состоянии тяжкого помрачения рассудка.
Человеку «от природы присуще легкомыслие к вре¬менному, для того чтобы могло получить некоторый про¬стор для развития его чувство вечного. Но эта природная неповрежденность может быть подорвана бездуховным знанием. …в нашей природе легкомыслия явилась тоска и меланхолия, вследствие которых даже уму сытого предносится и непре¬станно подгоняет и побуждает его будущий голод и долгая вереница всевозможных видов будущего голода, как един¬ственное содержание, наполняющее собою его душу, - это¬го добилось в нашу эпоху искусство воспитателей, строго наказывающих мальчика за проявления его естественного легкомыслия, а у зрелого мужа порождающих стремление прослыть умным человеком в мнении общества, между тем как слава эта достается ведь лишь тому, кто ни на минуту не упускает из виду именно эти самые соображения».
Образование, направленное только на получение знаний, опасно для общества. Более осведомленные о законах природы и жизни общества оказываются и более опасными, если их знание сопряжено с эгоистическими устремлениями. Предпринимательство в современных условиях часто связано с обманом неосведомленных людей, которые пытаются обогатиться, отдавая свои деньги в рост, или приобрести нечто, не имея представлений о качестве приобретаемого товара или услуги. «Избранные» оправдывают свои мошеннические действия «умом», доставляющим им доход, а «неумным» - ущерб.
Прежний способ преподавания был обращен, как правило, только на усвое¬ние постоянных свойств вещей такими, как они существу¬ют действительно, хотя бы мы и не могли указать причину этого, и какими мы должны признавать и примечать их, - а значит, на простое усвоение способностью памяти, кото¬рая в таком случае стоит всего лишь на службе неизменных вещей. А таким путем вовсе не могло возникнуть даже и смутное понятие о духе, как о самостоятельном и изна¬чальном первопринципе самих вещей.
Тем самым образованный, но бездуховный ум разрушает породившее его общество, убивает саму основу своего существования .
Память, если мы обременяем только ее одну и если она не должна служить никакой иной духовной цели, представляет собою, скорее, страдательное состояние (Leiden) духа, чем его деятельность, и вполне понятно, что питомец крайне неохотно станет подвергать себя этому страданию. К тому же знакомство совершенно с посторонними и не представляющими для него ни малей¬шего интереса вещами и их свойствами едва ли могло воз¬местить питомцу это причиняемое ему страдание; поэтому приходилось преодолевать его антипатию, внушая ему на¬дежду на полезность этих знаний в будущем, убеждая, что лишь благодаря им он сможет добыть себе и честь, и на¬сущный хлеб, и даже прибегая непосредственно к наградам и наказаниям.
…чисто пассивное получение зна¬ний расслабляет и умерщвляет способность познания и так же точно испытывает необходимую потребность до осно¬вания испортить в питомцах нравственное чувство.
Эгоизм в этом случае становится побуждающим мотивом познания и развивается с целью достигнуть поставленных целей – сообщить питомцу знания, а затем продемонстрировать, что знание усвоено. Тем самым знание становится статичным и избирательным. Оно усваивается только в силу развития эгоизма. Эгоизм же является скрытым критерием оценки усвоения знания. Знание перестает быть отправной точкой познания.
Национально ориентированное воспитание должно быть «направлено только на возбуждение правильно раз¬вивающейся духовной деятельности. Познание, как мы ви-дели выше, возникает лишь между прочим и как непре¬менное последствие такой деятельности», «…свободную деятельность духа нуж¬но развивать с той целью, чтобы этой деятельностью пито¬мец мог свободно начертать образ нравственного порядка действительно существующей жизни, усвоил бы этот образ своей любовью, которую мы также сумели уже развить в нем, и чтобы эта любовь побуждала его к действительно¬му воплощению этого образа своей жизнью и в своей жиз¬ни».


Познание – средство против эгоизма
Чтобы существовало общество, недостаточно обособленных индивидов, способных объединять свои усилия ради частных эгоистических целей и избавления от разного рода опасностей, одинаково устрашающих людей.
Как образуется общество можно представить себе по-разному. Можно считать, что людей объединяет совместная безопасность, которой не достичь поодиночке. Можно думать, что сохранение некоего семейного чувства расширяется до размеров племени, нации и даже человечества. Можно предполагать, что в человеке объединение заложено его природой, что человек – «общественное существо». Так или иначе, разговор идет об одном и том же. Мыслители не присутствовали при образовании общества, но они присутствуют при его распаде. И пытаются найти рецепт обращения губительного процесса вспять.
Эгоизм не есть желание человека жить отдельно от общества. Это желание жить за счет общества, паразитировать на общественных связях, ослабляя и уничтожая их. Обычай требует соблюдать определенные нормы общежития. Когда-то они защищались силой, а отступники демонстративно умерщвлялись или изгонялись, не имея шансов выжить вне племени. Традиция заменяет насилие, сохраняясь в измененном виде в законе и правоохранительной системе. Но эта система имеет множество брешей, сквозь которые эгоизм проникает и пребывает в обществе как болезнетворный вирус. Пока общество здорово, его иммунная система мешает распространению болезни, но в кризисном обществе эгоизм приобретает смертельно опасные свойства. Хуже всего, когда распространителями эгоизма становятся те, кому вручена власть именно для того, чтобы сохранять общество, государство, нацию.
Эгоизм бывает развит до наивысшей своей степени, ко¬гда, покорив себе сначала всех правителей, за незначитель¬ными исключениями, он от этих правителей овладевает и всей массой управляемых и становится единственным вле¬чением их жизни. Подобное правление, прежде всего во внешних своих отношениях, начинает пренебрегать теми узами, которыми его собственная безопасность привязана к безопасности других государств, отрекается от целого, один из членов которого составляет, единственно лишь затем, чтобы его не потревожили в его неподвижном покое, и предается печальному заблуждению эгоизма, будто госу¬дарство пребывает в мире лишь до тех пор, пока никто не нападает на его собственные границы. Затем является в нем та слабость рук, держащих бразды государственного управления, которая величает себя иностранным именем гуманности, либеральности и популярности, но которую по-немецки вернее будет назвать дряблостью воли и недос¬тойной манерой.
Либерализм – другое название той же болезни. Он него общество умирает, и могучие государства сходят с исторической арены, уступая все свои богатства более сплоченным народам, способным подавлять эгоизм и радоваться насилию над паразитическими проявлениями человеческой натуры. Порча, как мы видим по опыту современных поколений, распространяется от властных «верхов», полагающих, что их положение позволяет жить не так, как подданные и подвластные. Их эгоизм оказывается огражденным от регулирующего насилия, стоящего на страже традиции, институтами этого самого насилия. Если внутри властного слоя нет некоего стержня, волевого начала, требующего быть хозяином своей страны и своего народа, то на его место приходит соображение частной выгоды, разделяющей властный слой. А за ним приходит и разделение страны, народа, общий упадок всех общественных институтов. Что позволено правителям, рано или поздно становится позволено всем. Разлагающий вирус либерализма невозможно удержать за стенами дворцов и правительственных резиденций.
Зараза либерализма в эпоху глобализации может быть занесена откуда угодно. В этом состоит особая опасность всякой либерализации, поскольку найти центр распространения эпидемии невозможно. Эгоизм диктуется заимствованными культурными нормами, которые соблазняют нестойкие натуры блеском расслабленной вседозволенности, разнузданностью в грехе. Если власть не знает своей миссии и не предпринимает столь же радикальных и повсеместных усилий по излечению общества от эгоизма, сколь тотально распространена болезнь, его разлагающая, то гибель общества происходит стремительно.
На¬род вполне может быть испорчен, т.е. эгоистичен (ибо эго¬изм есть корень всякой иной нравственной порчи), - и при этом, однако, не только существовать, но совершать даже блестящие по наружности деяния, если только правительство в нем не будет так же точно испорчено; это пра¬вительство может даже действовать в отношении с други¬ми вероломно, забыв и честь, и долг, если только внутри страны оно найдет в себе смелость натянуть суровой рукой бразды правления и заставить подданных еще больше бо¬яться себя.
Пока традиция живет либо в народе, либо во власти, еще есть шансы на спасение. Если «низы» и «верхи» поражены одними и теми же пороками, история этой части человечества может считаться исчерпанной. В этом случае «об¬щежитие погибнет при первом же серьезном покушении на него, и как само оно вероломно отделилось от того тела, членом которого было, так теперь его члены, не сдержи¬ваемые никаким страхом перед этим правительством и по¬буждаемые сильнейшим страхом перед чужими, с таким же вероломством отделятся от него и разойдутся в разные стороны».
Если порочный народ не видит во власти никакого нравственного начала, то это вовсе не может привести к какому-то сговору и сосуществованию в грехе. Изобличенная в пороке власть не может запретить подданным делать то, что позволяет себе. Катастрофическое проявление эгоизма, означающие распад межчеловеческих связей вообще, в частности и самым скорым образом проявится в том, что «низы» оттолкнутся от «верхов», все еще мечтающих репрессиями удержать общество в единении. Но поскольку в этом единении уже нет никакого смысла, никакой причины, кроме эгоизма властителей, противостояние между народом и властью неизбежно. И тогда эгоизм «верхов» и эгоизм «низов» начнут порознь искать себе поддержки за границами государства, призывая интервенцию и стремясь изменой добиться перевеса в этом противостоянии. И тогда все формы нигилизма и предательства разорвут общество в клочки, не оставляя от государства камня на камне.
…стоящих отныне порознь, охватит еще более сильный страх, и они щедрою рукой и с принужден¬но-веселой миной на лице отдадут врагу то, что скупо и крайне неохотно давали они защитнику отечества; пока впоследствии и правители, всеми преданные и оставлен¬ные, не окажутся вынуждены купить свое существование ценою подчинения и послушания чужим планам и целям; а впоследствии и те, кто бросил оружие в борьбе за отече¬ство, под чужим знаменем научатся храбро действовать этим оружием против своего отечества. Так и получается, что эгоизм уничтожается наивысшим своим развитием, и тем, кто по доброй воле не хотел поставить пред собою ни¬какой иной цели, кроме себя самих, эту иную цель навязывает чуждая сила. 
Казалось бы, придвинувшаяся всеобъемлющая катастрофа не обещает никаких перспектив для нации. Но даже в условиях оккупации и разложения общества до последнего социального атома еще остается шанс покаяния и открытия новой исторической страницы, на которой нация сможет начертать величественные строки своей истории. Для этого придется совершить духовный подвиг – отбросить все прежние, предкризисные основы общежития, позволившие распространиться эгоизму, и найти некое новое основание для объединения.
Для падшей настолько нации страх и надежда уже не существуют, потому что бразды руководства нацией выпали из собственных рук, и хотя ей самой есть чего бояться и на что надеяться, но ее никто уже более не боится, и никто на нее не надеется; и ей не остается более ничего, как только найти совершенно иное и новое связующее средство, стоящее выше страха и выше надежды, чтобы важные цели своей целокупности поставить в связь с участием  каждого  индивида в ней к своей собственной судьбе.
Самые бесшабашные оптимисты в такой ситуации предпочитают обращать внимание на историю и легкомысленно приводить примеры, в которых нация преодолевала самые тяжелые испытания. Что было раньше, то будет и потом, - так думают они, прощая себе бездеятельность и отсутствие усилий мысли и духовных исканий. Иные уповают на природу человека, которая как-нибудь сама возьмет свое. Но все, что есть в этой природе отдельного от общества – эгоистично, а эгоизм развивает смуту рассудка.
Первый основной вид сознания, во времени развиваю¬щийся раньше всех, - это сознание смутного чувства. Это чувство, всего обыкновеннее и как правило, постигает ос¬новное влечение как любовь индивида к себе самому, при¬чем смутное чувство дает нам эту самость поначалу лишь как такую, которая хочет жить и благоденствовать. Отсюда возникает чувственный эгоизм, как действительный основ¬ной мотив и сила развития подобной жизни, приверженной такому переводу своего изначального основного влечения.
Еще один пример ложного упования на человеческую природу состоит в том, что индивид в состоянии видеть свою выгоду не только сегодня и сейчас, но и прослеживать свой эгоистический интерес на достаточно длительное время. И тем самым может понять, что общность нации для него более выгодна, чем ее распад.
В виде чрезвычайно редкого исключения из правила, это смутное чувство может и выскочить за границы личной самости и постичь, в таком случае, основное влечение как тоску по смутно чувствуемому иному порядку вещей. От¬сюда возникает жизнь, …которой, поскольку она возвы¬силась над эгоизмом, движут идеи - хотя смутные, но все-таки идеи - и которой управляет разум как инстинкт.
На какое-то время силой коллективного эгоизма группы тиранов или единолично властвующего тирана в этом случае общество можно сохранить. Но это лишь продлит агонию. В истории останется лишь след от последней попытки нации подняться, за которой произойдет окончательный крах. Да такой, что финальная фаза истории народа будет и самой постыдной. С этим позором народ в своем последнем поколении и отправится на Суд Божий, а перед судом истории оставит для других народов самый яркий урок упадка.
В человеческой природе есть нечто, совершенно отличное от эгоизма и влечения к материальной выгоде – любопытство, которое с взрослением переходит в жажду познания. Человек не может мыслить исключительно эгоистическими соображениям. И в тот момент, когда он отвлекается от корыстных помыслов, у него возникает шанс прояснить свое сознание. И если в обществе еще остались те, для кого познание есть страсть, превышающая все позывы эгоизма, то эта страсть может быть передана обществу и стать причиной его спасения. И это станет возрождением в обществе ясности.
…если, вместо смутного чувства, мы сделаем самым первым в человеке, подлинной основой и исходным пунк¬том его жизни ясное познание, то тем самым мы совер¬шенно минуем эгоизм и перехитрим его, не дав ему даже развиться. Ибо только смутное чувство дает человеку знать его самость как то, что нуждается в удовольствии и боится боли; но ясное понятие дает ему совсем иную самость, оно показывает ему его самость как звено нравственного миро¬порядка, и оно само есть любовь к этому порядку, которая воспламеняется в нем и развивается одновременно с разви¬тием этого понятия.
…влечение человека, когда оно перево¬дится в ясное познание, обращается не на данный и налич¬ный уже мир, который, ведь, мы можем принимать только пассивно, таким, как он есть, и в котором любовь, побуж¬дающая нас к изначально-творческой деятельности, не на¬шла бы себе области приложения; но это влечение, усилен¬ное до познания, обращается на мир, который должен быть, на априорный мир - такой, который есть будущий мир и вовеки остается будущим.
Тем самым познание преобразует проистекающий от смутных устремлений частный эгоизм в общее дело национального возрождения.


Волевое решение и истинная свобода
Призыв к избавлению от мертвенного влияния заграницы на все научные воззрения приводит Фихте к необходимости понять, что является избавлением от этого влияния, что такое свобода от него, что есть изначальная основа жизни нации, долженствующая стать и основанием национального образования.
Свобода, понимаемая в смысле нерешительного коле¬бания между несколькими равными возможностями, не есть жизнь, но лишь преддверие и подступ к действитель-ной жизни. Из этого колебания нужно ведь однажды пе¬рейти к решению и действию, и только тогда начинается собственно жизнь.
Свобода означает творение ничем (кроме самой основы жизни) не обусловленной воли, принимающей решения «абсолютно из самого себя». В волевом решении обнаруживается сущность явления. Сущность становится явлением в волевом решении. Решения, в которых не проявлена сущность, не могут считаться свободными.
Если поэтому, как мы здесь предполагаем, какое-нибудь волевое решение есть в своем содержа¬нии только явление, оно, постольку в самом деле не сво¬бодно, не есть первое и изначальное решение, но необхо¬димо и есть второе звено, возникающее таким, каково оно есть, из более высокого первого звена - закона явления во¬обще. …
Национальная свобода опирается на волевую личность, для которой ясна разница между свободой и иллюзией свободы.
Для таких людей, воля которых еще не поднялась в более высо¬кую сферу, нежели та, в которой представляется, что воля в них только является, вера в свободу воли есть, разумеется, иллюзия и обман непостоянного и задерживающегося на поверхности вещей созерцания. Истина для них заключается только в мышлении, которое обнаруживает перед ними повсюду лишь оковы строгой необходимости.
Все явления зависят от множества причин, которые связаны с иными причинами. В разной степени, но единство мира говорит о связи всех явлений, соединенных тем, что у всякого явления имеются свои причины и свои следствия. Цепочка следствий тянется и не прерывается, поскольку не может быть явление без последствий, явлений без причин. За исключением самой изначальной первопричины.
…явление распадается на многооб¬разное, которое в известном отношении есть бесконечное, а в известном другом отношении - замкнутое целое, и в этом замкнутом целом многообразного каждое отдельное звено определено всеми прочими, и, в свою очередь, все прочие звенья определены этим одним звеном. Если поэтому в волевом решении индивида в явление пробива¬ется только одна являемость, представимость и зримость вообще, которая не есть в самом деле зримость некоторого нечто, то содержание подобного волевого решения опреде¬лено замкнутым целым всех возможных волевых решений этой воли и всех возможных прочих отдельных воль, и оно не содержит, и не может содержать, в себе ничего более, кроме того, что нам остается желать, после того как мы отвлечемся от всех этих возможных волевых решений. А потому оно в действительности и не есть нечто само¬стоятельное, изначальное и собственное, но есть лишь, как второе звено, простое следствие общей взаимосвязи совокупного явления в отдельных его частях.
Как же научить человека свободному творчеству и мышлению, которое, будучи распространенным в жизни, выстроит нацию? Как снять с принимаемых решений обусловленность множеством причин? Решение этого вопроса состоит в том, чтобы уступить свободу одним причинам и прервать причинную связь со всеми мешающими свободе явлениями. Что же не стесняет свободы, но при этом предопределяет содержание свободного творчества? Только Божья Воля и совпадение с ней выбора человека, его воли может сделать его свободным – соединить с первопричиной всего, сравняться с божественной свободой творить мир.
На общий вопрос о том, свободен человек или не свободен, нет общего ответа; ибо именно потому, что человек свободен в низшем смысле слова, что он начинает с нерешительного колебания и шатания, он может быть свободен или несвободен в высшем смысле слова. В дейст¬вительности то, как тот или иной человек отвечает на этот вопрос, служит нам ясным зеркалом его подлинного внут¬реннего бытия. Кто в самом деле есть не более чем звено в цепи явлений, тот может, правда на мгновение, возомнить себя свободным, но эта иллюзия не устоит перед его более строгим мышлением; но каким он находит себя самого, таким же он необходимо представляет себе и весь род себе подобных. Но чья жизнь охвачена подлинным и стала жиз¬нью непосредственно из Бога, - тот свободен, и верит в свободу в себе и в других.
Тот, кто верит в прочное, устойчивое и мертвое бытие, верит в него потому лишь, что он сам в себе мертв; и, бу¬дучи мертв, он, как только достигнет полной ясности в са¬мом себе, может верить только таким именно образом. Он сам, и весь род ему подобных, с самого начала и до конца представляется ему неким вторым звеном и необходимым следствием из какого-нибудь предполагаемого им первого звена. Это предположение есть его действительное, а не только мыслимое мышление, его подлинный ум, та точка, где его мышление само непосредственно есть жизнь, и потому оно есть источник всего остального его мышления, всех суждений его о роде человеческом в его прошлом, в его истории, в его будущем, в том, чего ожидает он от че-ловеческого рода, и в его настоящем, в действительной жизни его самого и других.
Это мертвоверие Фихте называет иностранщиной. Правота его позиции состоит в том, что в определенные периоды истории нация оказывается перед необходимостью познания Божьей Воли в самой себе, ничего не заимствуя у других народов, чьи языки по-своему сообщают результаты богопознания и  открывают рецепты, излечивающие от ошибок на пути богопознания. Чужой язык, опыт чужих откровений и ошибок, выраженный этим языком, мертв для нации, способной проделывать тот же путь к пониманию Божественной Воли, но сообразно собственному опыту, собственной истории, собственному национальному духу. Народ, единожды заявивший о своей исторической миссии, не может в дальнейшем жить иначе: в периоды своего могущества он может широко открывать двери иностранной образованности, иностранной мысли, но всё переосмыслит по-своему; в периоды тяжких испытаний, в периоды упадка сил, когда нужно собрать национальную волю для нового исторического творчества, все иностранное должно быть отставлено в сторону. Те причины, которые по силе своего воздействия на будущее нации, могут в какой-то период сравняться с причинами, исходящими от самой нации, могут покорить ее, лишить исторической миссии и прямого богопознания – национальной свободы, однажды достигнутой великими деяниями предков.
Смущенное каким-то историческим катаклизмом национальное самосознание может быть прояснено лишь обращением к национальным истокам, когда сознание нации было ясным. Опыт ясности возможен лишь национальным сосредоточением, прямо диктующим содержание национального образования. Отступление от национального в смутный исторический период ведет к ясности другого толка, обычно почерпнутого от инородцев и иноверцев.
Ясность делает дурное вполне дурным, и придает ему законченность в самом себе; она доставляет ему радостную преданность, спокой¬ствие чистой совести и самодовольство. С этими людьми происходит тогда по вере их, они становятся отныне поис¬тине неисправимыми и годятся, самое большее, лишь на то, чтобы поддерживать в тех, кто лучше их душой, живое от¬вращение от дурного и преданность воле Божией, а больше ни на что на свете не годны.
Все те, кто или сами живут творчески и в созидании ново¬го, или, если такое творчество не досталось им в удел, по крайней мере, решительно отвергают все ничтожное и сто¬ят, зорко всматриваясь, не прольется ли откуда-нибудь, увлекая их с собою, поток изначальной жизни, или те, ко¬торые, если даже они и не готовы к тому, по крайней мере, предчувствуют свободу, не ненавидят ее и не боятся, но любят ее - все они - изначальные люди, и если рассматри¬вать их как один народ, они образуют изначальный народ, народ вообще, они суть немцы. Все, кто предается своей участи быть вторым звеном и чем-то производным, и кто отчетливо знает и постигает себя как второе и производное, на самом деле таковы и есть, и будут все более таковы по этой своей вере, они - придаток к той жизни, что жила прежде них, или рядом с ними, по собственному влечению, они - эхо голоса, уже умолкнувшего, доносящееся к нам от мертвой скалы. Они, как народ, пребывают вне изна¬чального народа и являются для него чужеземцами и ино¬странцами.
Из понимания свободы следует разделение между народом и нацией. В народе могут бродить разнородные идеи, распространяться зависимость от заграницы и мертвенные результаты такой зависимости. Среди этого народа живет нация – совокупность людей,  несущих в себе свободу воли, а с ней – связь с божественным. Этим людям доступно историческое творчество и только они обладают силой вывести народ из состояния смуты и воссоздать из него полноценную нацию и ею творимое национальное государство.
…кто верит в духовное и свободу этого духовного, кто желает вечного образования этого духовного деянием сво¬боды, все они - где бы ни родились и на каком бы языке ни говорили - нашего рода, близки нам и соединятся с нами. Все, кто верит в неподвижность, упадок и круговорот, или же ставит у кормила мироправления мертвую природу, все они - где бы ни родились и на каком бы языке ни говори¬ли - не немцы и чужды нам, и нужно желать, чтобы они, сколь возможно скорее, совершенно от нас отделились.
Родившиеся на немецкой почве, но зависимые от заграничных суждений - не есть немцы. Уроженцы русской почвы, зависимые от заграничных суждений - не русские. И те, и другие вне веры лишены и подлинного бытия, а с ним и свободы воли. Фихте пишет, что он хотел бы, чтобы народа, понимаемого как низкая и подлая чернь, вовсе не существовало. Но он существует, и может исчезнуть только путем обращения в нацию через национальное образование.
Всякое устойчивое бы¬тие, являющееся как недуховная жизнь, есть лишь отбра-сываемая видением и многолико опосредованная в ничто пустая тень, в противоположность которой и через позна¬ние которой, как многолико опосредованного ничто, само видение как раз и должно возвыситься до познания собст¬венного своего ничтожества и до признания незримого, как единственно истинного.
Если нация утрачивает способность к свободной воле, она может лишиться и политической свободы. Вслед за чем чужая воля будет принуждать и к чужому пониманию свободы, которая ничем не будет отличаться от раболепия.
…религия есть утешение для не¬справедливо угнетенного раба, однако религиозное чувство заключается, прежде всего, в том, чтобы противиться раб¬ству и, если только мы в силах этому помешать, не дать унизить религию до простого утешения для пленных рабов. Тирану весьма приличествует проповедовать религиозную преданность и указывать на небо тем, для кого он не жела¬ет оставить и малого места на земле; но нам, всем прочим, не стоит так торопиться усваивать себе восхваляемое им воззрение на религию, и если мы только можем, мы долж¬ны помешать ему превратить землю в ад, чтобы пробудить в людях тем более страстную тоску по небесам.


Национальное воспитание как подчинение единой воле
Фихте предлагает идею нового национального воспитания, которая показалась оккупационным властям чем-то малосущественным – соображениями о преподавании нравственности и знаний подрастающему поколению. Но на самом деле речь шла вовсе не о детях и юношестве, а о системе воспитания нации, о единственном средстве сохранить жизнь немецкой нации. Размышляя о том, как формировать будущие поколения, Фихте дает наставление тем, кто задумывается над судьбой нации и предполагает личный вклад в национальное строительство. Начиная с себя – с воспитания себя самого. Национальное самосознание начинается с ясного познания, которое личность превращает в повседневную задачу, воспитывая при этом нацию в себе самой.
…приходится признать, что это воспитание прилага¬ло все силы к тому, чтобы представить взору питомцев ка¬кой-нибудь образ религиозного, нравственного, законопос¬лушного умонастроения и всяческого порядка и благо¬нравия, и что порой оно усердно призывало своих питом¬цев отпечатлеть эти образы в своей собственной жизни; но что за редчайшими исключениями - которые, стало быть, не были обусловлены этим воспитанием, ибо в противном случае эти исключения необходимо должны бы были обна-ружиться во всех прошедших через это образование и яв¬лялись бы как некоторое правило, но были вызваны други¬ми причинами, - за этими крайне редкими исключениями говорю я, питомцы этого воспитания, все как один, следо¬вали не этим нравственным представлениям и призывам, но побуждениям своего эгоизма, возникшего в них естест-венным путем и без всякого содействия воспитательного искусства; чем неопровержимо доказали, что хотя это вос¬питательное искусство и было способно наполнить память несколькими словами и оборотами речи, а холодную и без¬участную фантазию — несколькими смутными и бледными образами, но оно никогда не могло, однако, придать своей картине нравственного миропорядка такую живость, чтобы его питомца охватила пылкая любовь и тоска по этому ми¬ропорядку и жгучий аффект, который побуждал бы его во¬плотить этот образ в жизни и перед которым эгоизм опада¬ет как увядшая листва; и что, стало быть, этому воспитано.
Без целостного образа будущего, без образа нации, воспитание оказывается пустым морализаторством. Оно принуждает к внешним формам, но не мотивирует на внутреннюю работу мысли, не создает из воспитуемого воспитателя. Не воспитание, а стремление к удовлетворению личных материальных потребностей становится источником повседневных решений индивида. И даже сословная солидарность (и вместе с ней – оторванность от народа) является лишь совокупностью эгоизмов со схожими стратегиями достижения частных интересов. Эгоизмы не могут сформировать нацию. Ибо совокупность индивидов – не нация, их совместный эгоизм – не национальный интерес.
…нам не остается иного выбора кроме того, чтобы нести новое образование абсолютно всем без ис¬ключения, кто носит имя немца, так чтобы оно стало не образованием одного особого сословия, но образованием нации вообще как таковой и без всякого исключения для отдельных ее членов, и чтобы в нем (а именно в образова¬нии сердечного благорасположения к правде) совершенно уничтожалось бы и исчезало всякое различие между сосло¬виями, которое вполне может существовать по-прежнему в других отраслях развития; и чтобы, таким образом, среди нас возникло бы не воспитание народа, но самобытное не¬мецкое национальное воспитание.
Воспитание происходит не через знание, а через познание. Если считать, что задача национального строительства – не процесс, подобный постройке дома, а подобный постройке города, который имеет свой архитектурный стиль и исторический центр, но никогда не прекращает обновляться, то речь следует вести о непрерывном процессе, которому в системе образования лишь придают правильную ориентацию.
…прежнее воспитание, самое большее, только призывало к доброму порядку и нравственности, но эти призывы оста¬лись бесплодными для действительной жизни, которая образовывалась совсем по иным, абсолютно недоступным для этого воспитания основаниям. В противоположность ему, новое воспитание должно быть способно уверенно и безошибочно образовывать и определять согласно прави¬лам действительные жизненные побуждения и движения своих питомцев.
Все, кто стали до сих пор добрыми людьми, стали такими благодаря своим естественным задаткам, переси¬лившим воздействие дурного окружения, а отнюдь не бла¬годаря воспитанию, ибо в противном случае все прошед¬шие это воспитание должны были бы стать добрыми;
Призывы, которые содержатся в учебниках или в политических программах, мало чего стоят, если не связаны с практикой и не имеют подтверждения в повседневной жизни. Поэтому задача воспитателя или политического лидера состоит в том, чтобы а) ясно понимать жизненную ситуацию, б) иметь представление о национальном идеале, в) знать национальную психологию собственного народа, заложенные в ней священные символы и сюжеты.
Воспитать – значит, навязать убеждение, а не предложить выбор. Предложение выбора между добрым и злым – величайшая глупость, допускаемая как в либеральных политических системах, так и в либеральной системе образования. Это пороки прежних эпох, которым позволяют свободно распространяться и сводить в могилу нации и государства. Порок современной эпохи – выбор настолько свободный, что в нем уже нет представлений о добре и зле. Это выбор, больше напоминающий каприз, который назавтра может смениться другим капризом и другим произвольно подхваченным убеждением.
…в расчете на свободную волю вос¬питанника заключается первая ошибка прежнего воспита¬ния и отчетливое признание им своего бессилия и своей ничтожности.
…образовать самого человека - оно решительно и неспо¬собно, и не намерено, и не желает, и что это образование воли оно вообще считает невозможным. Напротив, новое воспитание должно заключаться именно в том, чтобы на той почве, оценку которой оно взяло бы на свою ответст¬венность, совершенно уничтожить свободу воли и поро¬дить в воле, напротив, строгую необходимость принимае¬мых решений и невозможность противоположного, пос¬ле чего на эту волю можно будет уверенно рассчитывать и полагаться.
Образование существует только в том случае, если оно диктует свою волю и подавляет незрелую и невоспитанную волю воспитуемого, которую следует скорее определять как своеволие. И в полноте уверенности правильности диктуемых образцов поведения  создает у воспитуемого такие мыслительные конструкции, которые позднее, когда диктат образования уже снят, ведут его по жизни в прежнем направлении как самостоятельную и творческую личность.
Всякое  образование  стремится   произвести  некоторое прочное, определенное и устойчивое бытие, которое уже не становится, но есть и не может быть иным, но только таким, каково оно есть.
Если только через воспитание мы видим надежное спасение нации и осуществление ее будущего, то возрождение нации не будет связано с игрой понятиями, в которых нет уже никакого искреннего переживания. Учитель, не переживающий понятиями, а лишь оперирующий ими, ничему не способен научить. Он может дать лишь мертвое знание, повторение понятий без связи с жизнью, воспитать черствого эгоиста, но не гражданина. Понятия «хотя и могут прояснить дело, но не способны сообщить нам что-нибудь о действительном существовании или ценности, - но каж¬дый человек может проверить истину этих понятий только своим собственным непосредственным внутренним опытом».
В питомце никогда не следует побуждать способности познания, не побуждая в то же время любви к познанному предмету, ибо в противном случае познание омертвеет, и так же точно никогда не следует возбуждать в нем любви, не проясняя ее, в то же время, для познания, ибо в против¬ном случае эта любовь ослепнет…
Итак, предлагаемое мною воспитание должно быть надежным и обдуманным искусством образовать в человеке твердую и безошибочную добрую волю…


Соотношение религии, философии и образования
Философский базис образования сам по себе мало чего стоит, если в национальной философии ослабло творческое начало. Оно возможно только в том случае, если нация творит свою историю и культуру. Чем меньше в нации творчества, тем формальнее философское образование и тем меньше аргументов в пользу такого образования. Оно становится лишь повторением наиболее удобных (формализованных) учений – прежде всего, обескровленных упрощенным переводом зарубежных учений.
…у народа с живым языком его исследования восходят до самых корней истечения понятий из духовной природы; в мертвом же языке они пытаются лишь проникнуть в смысл чужого по¬нятия, сделать его понятным для себя, и, таким образом, они на самом деле бывают лишь историческими и герме¬невтическими, а у первого народа они суть подлинно фи¬лософские исследования.
Когда нации не во что верить, когда для нее священные символы и откровения предков – лишь повод для проявлений формальной политической лояльности или создания сектантских объединений (использующих кликушеские формы апологетики или отрицания), исчезает интерес к мудрости древних. Имена древних мыслителей больше ничего не значат, а если кого-то и интересуют, то лишь с целью демонстрации учености и соответствия формальным статусам в науке. Но если древняя мудрость становится частью образования, и находятся творческие натуры, исследующие ее, наследие предков захватывает нацию. Общая для всех (или многих) народов древность становится достоянием только тех наций, которые сами признают и познают древность как свою собственную, как родовое наследство.
…облеченные в новую форму, образы Древнего ми¬ра, явившись среди той части первоначального племени, которая, сохранив природный язык, осталась в непрерыв¬ном потоке первоначального образования, привлекут к себе и ее внимание, и побудят ее к самодеятельности, - те са¬мые образы, которые, останься они в прежней форме, про¬шли бы, может, мимо нее незамеченными и неуслышанны¬ми.
Боги древности уже не могут тревожить наших чувств, а тем более, открывать нам сверхчувственное. Современные религии моложе философии, но включают в себя философское знание как предчувствие религиозных истин. Более поздняя философия тщится встать над религией или даже полностью заменить ее. В значительной мере это связано с заказом отделившихся от нации властителей и задач интернациональных сил, которым религия мешает как конкурент, подлежащий устранению ради целей властвования и обогащения. Именно поэтому первоосновы религии, бывшие столь очевидными и впечатляющими для древних народов, сегодня скрыты формальным ритуалом. Реформация – единственное масштабное явление европейской истории, когда народам внезапно и на короткое время эти первоосновы вновь открылись. Откровение приходило многим праведникам и даже народам, многим было ведомо прозрение и частное или частичное возвращение к апостольскому христианству, но для Фихте важны были именно прозрения Реформации. Для нас они остаются скорее историческим материалом, потому что русским не была ведома масштабная бюрократизация Церкви, развившаяся в католичестве.
Когда впо¬следствии в руки народов попали подлинные, а не поддельные памятники древней образованности, и тем са¬мым в них зародилось влечение к самодеятельному мыш¬лению и пониманию, то, коль скоро отчасти влечение это было для них свежей новостью, отчасти же не сдержива¬лось наследственным страхом перед богами, противоре¬чие между слепой верой и странными вещами, которые с течением времени сделались предметами этой веры, должно было поразить их даже сильнее, чем римлян в ту пору, когда к ним впервые пришло христианство.
Христианство играет для нации ту же ценность, что и национальные гении еще с дохристианских эпох. Неспособность к христианству – страшный порок нации, которая либо мечется в постоянной неуспокоенности и неудовлетворенности своим знанием сверхчувственного, либо сокращается до размеров группы, из которой христианство все-таки сформирует общину.
Как бы низко ни пало христианство, в нем всегда остается все же основной элемент, в котором заклю¬чена истина и который наверняка возбудит жизнь, если только это действительная и самостоятельная жизнь; это вопрос: что мы должны делать, чтобы обрести блаженство? Если этот вопрос попадал на мертвую почву, где или во¬обще склонны были сомневаться в том, можно ли всерьез говорить о возможности какого-то блаженства, или, даже и допуская эту возможность, все-таки не имели твердой и решительной воли стать и самому блаженным, - то на по¬добной почве религия уже с самого начала не вмешивалась бы в жизнь и волю, но витала бы только бледной и колеб¬лющейся тенью в памяти и воображении, а потому, естест¬венно, и все дальнейшие попытки прояснить состояние имеющихся в народе религиозных понятий…
Для европейской истории фигура Лютера имеет особое значение. В ней представлена мощь сверхчувственного, которое затронуло вполне обычного человека.
Классической и тонкой образованностью, учено¬стью, другими преимуществами его превосходили не толь¬ко иностранцы, но даже и многие люди в его собственной нации. Но им завладел всемогущий мотив — страх за вечное спасение душ, — и этот мотив стал жизнью его жизни, и всякий раз именно этот мотив становился последней гирей на весах его решения и сообщал ему силу и дарования, ко¬торым удивляются потомки. Пусть другие люди преследовали в реформации мирские цели, - они никогда не побе¬дили бы, если бы во главе их не стоял предводитель, кото¬рого воодушевляло вечное; и если этот вождь, всегда ви¬девший, что на карту поставлено вечное спасение всех бес¬смертных душ, спокойно и бесстрашно выступал навстречу всем духам ада, то это совершенно естественно, и в этом вовсе нет никакого чуда. Это только еще одно доказатель¬ство немецкой серьезности и присутствия духа.
В непрерывном ходе истории от древности к современности Фихте увидел особую религиозно-философскую миссию немцев, узнавших своих гениев – Лютера и Канта. С ними Фихте связывает два прозрения, открывшие путь к христианизации сознания, а значит – к становлению национального самосознания.
…Подлинная религия в форме христианства была зачатком нового мира, и совокупной задачей его было вплести дух этой религии в наличную образованность древности и тем самым одухотворить и освятить эту древ¬ность. Первый шаг на этом пути состоял в том, чтобы от¬делить лишающий свободы внешний авторитет формы этой религии от самой религии, и ввести также и в религи¬озную область свободное мышление древности. К этому шагу побудила заграница, а сделал его немец. Второй шаг, который есть, собственно, продолжение и завершение пер¬вого, был тот, чтобы найти эту религию, а с нею и всяче¬скую мудрость, в нас самих, - этот шаг также подготовила заграница, а осуществил его немец. Следующий шаг, ко¬торый стоит сегодня на повестке дня в вечном времени духа - это совершенное человеческое воспитание нации.
Тот  же путь открыт любому национальному становлению. С одной лишь поправкой, которая лишает протестантизм всяких преимуществ. Авторитет формы, отделенный от содержания религии, отделяет от этого содержания и живые образы древности и образы самой религии, которые необходимы для воспитания христианина и еще до всякого воспитания могут быть обнаружены им в устремлениях собственной души. Форма теряет творящее начало, а содержание утрачивает ясные очертания. Диктат формы для образованного национального самосознания вредит ему, но для восходящего к вершинам мудрости самосознания диктат формы обязателен как обязательно подчинение мышления ученика воле учителя.
Фихте пишет о сковывающих философию привязанностях: к обслуживанию церковной бюрократии у схоластов; к буквальному чтению Евангелия у немецких протестантов; к выводам «естественного рассудка», лишенного нравственной опоры и образованности; к «загранице» (теперь мы сказали бы «Запада»). Все эти привязанности были формой неверия, ставшего в последнем случае для философов неким «почетным отличием». Приходя в своих наиболее глубоких помыслах к тем же истинам, которые намечены уже в христианском вероисповедании, западные философы, тем не менее, могли этим кружным путем приводить к вере тех, кто слепо верил в мощь атеистической науки и отвращался от искаженных бюрократией форм христианства. Этот путь, тем не менее, могли пройти лишь немногие, и атеизм на Западе стал новой религиозной формой, образовавшей сумму «верований» современного западного государства, влекущего нации к закату.


Религиозное воспитание
Мысль Фихте захвачена актуальным для его времени и его народа противостоянием лицемерию и фарисейству католической церкви и стремлением продемонстрировать принципиально иной порядок протестантизма как «подлинной религии». Современность изменила положение дел. Если католичество в целом стремится сохранить религиозную жизнь, то протестантские конфессии в основном превратились в секты, отошедшие от жизни нации и государства, а в некоторых случаях даже противостоят им. Старые и новые грехи западноевропейского христианства обесценили его и оставили первенство за православием, но современное восточное христианство поражают те же грехи. В каком-то смысле православной Церкви требуется своя «реформация» - возвращение к подлинной религиозности и сообразной ей церковной организации.
Религия старого вре¬мени, отделявшая духовную жизнь от жизни божественной и умевшая придать первой некоторое абсолютное сущест¬вование только посредством отпадения ее от божественной жизни - отпадения, которое она примысливала этой духовной жизни - и нуждавшаяся в Боге как в путеводной нити, чтобы после смерти бренного тела ввести эгоизм еще и в иные миры, и страхом и надеждой усилить в этих иных мирах эгоизм, оказавшийся слишком слабым для этого ми¬ра, - эта религия, бывшая, как всем ясно, служанкой эгоиз¬ма, должна быть, разумеется, погребена вместе с самим старым временем. Ибо в новое время вечность начинается не за гробом, но вступает в само настоящее, а эгоизм ныне уволен в отставку и из полка, и из войска, а потому уведет с собою и свою прислугу.
Участие Церкви в системе образования – это возможность проверить состояние священства и одновременно оздоровить его. Но при этом важно понимание того, что религиозное воспитание – это не воспитание нравственности, а открытие пути познания высшего закона жизни. Нравственное поведение при этом есть лишь следствие.
Непосредственно, в повседневной жизни и в благоустроенном обществе, религии для образования жизни вовсе не требуется, но для этих целей совершенно достаточно подлинной нравственности. В этом отношении, следова¬тельно, религия не является практической и не может и не обязана становиться практической, но остается только по¬знанием. Она всего лишь делает человека совершенно яс¬ным и понятным для себя самого, отвечает на высший во¬прос, какой он только может задавать, разрешает для него последнее противоречие и тем вносит в его разум совер¬шенное единство с самим собою и всеобъемлющую яс¬ность. Она есть его полное избавление и освобождение от всех посторонних уз; а в этом качестве воспитание и долж¬но дать ему религию, как нечто такое, что должно принад¬лежать ему безусловно и без всякой дальнейшей цели. Та¬кую область, где религия должна действовать как мотив воли, она получает только или в крайне безнравственном и испорченном обществе, или там, где сфера действия чело¬века находится не в пределах общественного порядка, за его пределами, и должна непрестанно вновь создавать и поддерживать сам этот порядок, как это бывает у правите¬ля, который, во многих случаях, без религии совершенно не может добросовестно исполнять свою службу. Когда мы говорим о всеобщем и рассчитанном на целую нацию вос¬питании, то о последнем речь идти не может. Там, где в первом отношении, вполне ясно постигая разумом неис¬правимость эпохи, продолжают все же, тем не менее, неус¬танно трудиться над ее исправлением; там, где мужествен¬но выносят труд и пот посева без какой-либо надежды на жатву; где благотворят даже неблагодарным и благослов¬ляют дарами и поступками проклинающих, предвидя со всею ясностью, что они вновь станут проклинать, - там побуждает нас к этому не одна лишь нравственность, ибо нравственность желает некоторой цели, но только религия - самоотверженная преданность неизвестному нам высше¬му закону, смиренная немота пред Богом, сердечная лю¬бовь к зародившейся в нас жизни Его, которую только и нужно спасать, и спасать ради нее самой; там, где ничего иного достойного спасения наши глаза не находят.
Наше общество крайне безнравственное и беспочвенное. И это создает дополнительные трудности для религиозного воспитания нации. Общество, ощущая разрушительные процессы, требует воспитания нравственности, которая находится в очевидном упадке. Поэтому и к Церкви обращаются за помощью в восстановлении нравственных начал, и в самой Церкви образуется «социальный заказ», который грозит превратить ее в одну из общественных служб. Высшая ясность в таком случае отступает в тень и грозит перерождением самой Церкви, а обществу утратой источника нравственности.
…прежнее воспитание не просто предполагало, но и с самой ранней юности поучало своих питомцев, отчасти, что человеку присуще естественное отвращение к испол¬нению заповедей Божиих, а отчасти, что исполнить их ему абсолютно невозможно.
А чтобы этот сверхчувственный и априорный мир не обнаружился даже в том месте, где проявления его, казалось бы, избежать никак невозможно - в возможности познания о Боге, - и чтобы духовная самодеятельность не возвышалась даже к Богу, но везде и повсюду была одна и та же пассивная преданность, - прежнее образование людей изобрело рискованное средство предотвращения этой угрозы: оно превратило бытие Божие в исторический факт, истина которого устанавливается путем допроса свидетелей.
Чтобы быть основой образования, а вместе с ним – основой общества, религиозное воспитание должно избавиться от зависимости от конъюнктуры, а Церковь – от соблазна превратить паству в потребителей, которым предоставляются услуги.
Человечество создаст себя само в этом своем новом обличье, именно благодаря тому, что оно, силами нынешнего поколения, само станет воспитывать себя как будущее поколение и таким способом, каким оно только и может делать это: через посредство познания - того единственного, что обще всем и свободно всем сообщается и что поистине составля¬ет воздух и свет духовного мира, соединяющий этот ду¬ховный мир в единство. До сих пор человечество станови¬лось тем, чем становилось и чем оно могло стать. Этому случайному становлению пришел конец. Ибо там, где раз¬витие человечества пошло всего дальше, там человечество обратилось в совершенное ничтожество. Если оно не должно оставаться в этом ничтожестве, ему надлежит от¬ныне самому сделать себя всем, чем оно еще должно стать.
Воспитывая новое поколение должным образом, нация воспитывает себя, строит свое будущее. В этом смысле система образования является ключевым направлением национального строительства.
Возникающий из смутного чувства мир данного и собственной силой соз¬дающего себя бытия погиб и должен погибнуть; возни¬кающий же из изначальной ясности мир бытия, вечно рож¬дающегося в духе, должен воссиять и явиться во всем сво¬ем блеске.
Человек, которого воспитание видит …как некое неделимое целое, останется таким и впоследствии, и всякое познание необходимо станет для него живым мотивом.


Место философии
В мире есть только две нации с особой способностью к философии – немцы («сумрачный германский гений») и русский («широкая русская душа»). Способность к философии является для тех и других национальной чертой. Следовательно, философия в системе национального образования должна быть непременно. И непременно быть ведущим предметом.
…философия постигает в научной форме вечный прообраз всякой духовной жизни. И вот в ней, и во всякой основание может быть нескольких абсолютов. Единственная само¬цель, кроме которой не может быть никакой другой, - это духовная жизнь. И вот эта духовная жизнь обнаруживается и является отчасти как вечное проистечение из себя самой, как исток, т.е. как вечная деятельность. Эта деятельность вовеки получает себе прообраз от науки, умение оформ¬лять себя согласно этому образу - от искусства, - и по¬стольку может показаться, будто наука и искусство суще¬ствуют как средства для деятельной жизни как цели. Но обе - как мысль, так и деятельность - суть лишь распа¬дающиеся в явлении формы, а по ту сторону явления они - и одна, и другая - суть та же единая абсолютная жизнь; и вовсе нельзя сказать, что мысль существует, и именно та¬кова, ради поступков, или же поступки существуют, и они именно таковы, ради мысли; но можно лишь сказать, что и то и другое безусловно должно быть, ибо жизнь и в явле¬нии так же должна быть законченным целым, как она есть законченное целое и по ту сторону всякого явления. А зна¬чит, в пределах этой сферы и вследствие этого рассужде¬ния, сказать, что наука влияет на жизнь - значит, сказать еще совсем немного: скорее сама наука есть жизнь, и жизнь в себе самосущая.
Но что же делать, если мысль сама по себе универсальна, а значит, может родиться у любого народа? Как не увязнуть в чужих словах, осваивая мировое интеллектуальное наследие? Чужая мысль, как и чужое слово, может отделить нас от родных смыслов, а вместе с тем – и от действительной жизни, которая будет подменена иллюзией, а потом и вытеснена этой иллюзией.
…мысль от¬нюдь не будет жизнью и помышлением, если ее мыслят лишь как мысль чужой жизни, — как бы ясно и полно ни постигали ее при этом, как подобную лишь возможную мысль, и сколь бы кристально ясно мы ни представляли себе при этом в мысли, как кто-нибудь может мыслить по¬добным образом. В последнем случае наше помышленное мышление отделено от действительного мышления обшир¬ным полем случайности и свободы, между тем как осуще¬ствить эту свободу нам, возможно, и не удастся; а потому это помышленное мышление остается на дистанции от нас, остается лишь возможным мышлением, которое мы сво¬бодно совершили и теперь всякий раз должны только сво¬бодно повторять. В первом случае мысль непосредственно сама собою овладела нашей самостью и сделала ее самою собой, и в силу этой возникшей, таким образом, действи¬тельности мысли для нас мы доходим в нашем познании до постижения необходимости этой мысли. А к тому, чтобы это произошло именно так, нас, как сказано выше, не мо¬жет принудить никакая свобода, но это именно должно са-мо сделаться так, и сама мысль должна овладеть нами и образовать нас по себе.
Когда мысль является из жизни нации, она этой же жизнью подтверждает ее необходимость. Произвольно возникшая мысль требует определенных условий свободы для воссоединения с жизнью. Свобода мысли может быть стеснена чуждыми образами и понятиями; свобода национальной жизни может быть стеснена чужими обычаями и порядками, модой на инородное. Тем самым национальное образование может существовать только при определенных условиях: расчистке науки (прежде всего философии) от чужеродных элементов, переосмыслении иноязычной философии в собственном национальном философском творчестве и устранении из жизни общества всего, что стесняет национальное развитие, что заставляет усомниться в действительности национального философского творчества и национального образа мыслей.
Этой-то живой действенности мысли немало содейст¬вует, и даже (если только мышление совершается с долж¬ной глубиной и силой) рождает ее с необходимостью, мышление и обозначение на живом языке. Знаки такого языка сами непосредственно живы и чувственны и, в свою очередь, представляют в себе всю полноту своей жизни, а  тем самым овладевают жизнью и вмешиваются в нее; с об¬ладателем такого языка непосредственно говорит дух и открывается ему, как человек человеку. Знак же мертвого языка непосредственно ничего в нас не вызывает; чтобы войти в живое течение этого языка, нам нужно сначала ис¬торически повторить заученные нами сведения из жизни погибшего мира и перенестись умом своим в чужой образ мысли.
Философия как наука должна быть общенациональным делом, в котором чужой образ мысли перерабатывается в свой собственный и определяет в системе образования, что есть в чужих мыслях полезного (действительного) для национального бытия. Это значит, что все значимые явления философии должны найти свое отражение в содержании национального образования.
Нам становится теперь ясно, между прочим, что у наро¬да с мертвым языком в самом начале, когда язык еще не стал всесторонне ясным, влечение к мышлению будет все¬го сильнее и произведет самые заметные результаты; но что, по мере того как язык будет становиться все яснее и определеннее, это влечение станет все заметнее умирать в оковах своего языка и что, наконец, философия такого на¬рода вполне сознательно удовольствуется тем, чтобы быть только пояснением к словарю, или (как это более напы¬щенно выразил негерманский дух среди нас) метакритикою языка; и что, наконец, подобный народ признает посредственное дидактическое стихотворение о лицемерии, облеченное в форму комедии, величайшим из своих фило¬софских произведений.
Русская история помнит всплеск влечения к знаниям в период большевистской пропаганды «культурной революции» и всеобщей грамотности. Чужие идеи отравили сознание народа, надолго убили в нем способность усваивать национальные смыслы. Если марксизм немецкий был уравновешен критикой иных идейных направлений, то при отсутствии конкуренции и критики на русской почве он превратился в тяжкую болезнь национального духа. В конце концов, марксизм для русских стал именно пояснением к словарю, марксистская философия – птичьим языком идеологических догматиков. Пока отвращение к чужому не достигло предела вместе с предельно недееспособной властью, уже не умеющей говорить с народом и в своей собственной среде на понятном языке.
Марксизм был исторгнут из национального организма целиком, зацепившись за сознание старших поколений лишь некоторыми символами. Язык и домыслы марксизма были отброшены, но образы и символы марксизма от старших поколений и при отсутствии национального образования продолжают передаваться молодым, затрудняя для них освоение национального достояния и национального образа мышления. Средство против этой застарелой болезни национального духа – развитие национальной русской философии на основе православного вероучения.
Истинная философия, дошедшая в самой себе до конца и поистине проникшая за грань явления к его внут¬реннему ядру, исходит из единой, чистой, божественной жизни, - как жизни вообще, которой она и остается вовеки, и в том всегда остается единой, а вовсе не из той или иной жизни. Она видит, что эта жизнь только в явлении снова и снова бесконечно замыкается в себе и опять открывается, и только вследствие этого закона возникает вообще не¬которое бытие и некоторое нечто.


Место поэзии
Национальный символизм требует яркого воплощения, способного тиражироваться в народной жизни. Наряду с религиозным ритуалом, символизм рождается в любой форме творчества, но наиболее яркое национальное выражение имеет в поэзии. В поэзии сочетается язык нации, исторические сюжеты и оживляется любая сфера национальной жизни. Национальный символизм также рождается в поэтике – одухотворении и украшении средствами национального языка различных форм деятельности.
Среди тех средств, с помощью которых мышление, на¬чавшееся в жизни одного человека, можно ввести в жизнь всеобщую, самое замечательное средство — это поэзия; а потому поэзия составляет вторую основную отрасль ду¬ховного образования народа. Мыслитель, когда он дает своим мыслям обозначение в языке (а это, согласно выше-сказанному, он может делать не иначе как чувственно и притом через новое созидание за пределами прежней сферы символического), есть уже непосредственно поэт; а если он не будет поэтом, то уже на первой его мысли язык у него в устах иссякнет, а попытайся он помыслить вторую, иссякнет и само мышление. Провести это начатое мысли¬телем расширение и дополнение символической сферы языка во всей области символов, так чтобы каждый символ получил в должном месте подобающую ему часть нового благородства духа и, благодаря этому, вся жизнь, до глубо¬чайшего чувственного дна ее, предстала нам освещенной лучом нового света, нравилась нам и, в бессознательной иллюзии, как бы сама собою становилась лучше и благо¬роднее - вот задача настоящей поэзии.
Сегодня помимо поэзии существуют другие средства массового воздействия на людей. Поэзия все больше утрачивает воздействие на народное сознание, ее приемы не могут конкурировать с эстрадным примитивом. Элитарной становится и поэтика, уступая место прагматизму и сухим схемам выражения мысли и принятия решений. Это значит, что в народной жизни остается все меньше народного языка и высокой культуры. Задача образовательной системы – вернуть поэтику в каждый предмет, вернуть поэзии достойное место в процессе воспитания и формирования личности. Высокие формы культуры должны получать прямую поддержку от государства, а вкус к ней воспитываться в системе образования.
…вновь возникший народ не может продолжать тво¬рить в проторенной колее прежнего языка, ибо этот язык чужд его жизни; но он может ввести свою жизнь и ее но¬вые отношения в символическую и поэтическую сферу, в которой прежний мир выражал свою собственную жизнь, и, например, облачить рыцаря в тогу героя, или наоборот, и заставить богов древности поменяться платьем с новыми богами. Именно благодаря такому непривычному облаче¬нию обыденного, это обыденное обретет привлекатель¬ность, похожую на идеализацию, и возникающие в резуль¬тате образы будут весьма приятны.
Всплески поэтического творчества всегда сопровождают процесс национального созревания. И сама поэзия рождается и возрождается в самые моменты национальной истории. Упадок поэзии отмечает упадок нации. И мы это видим по собственному положению, когда стихотворная форма перестает привлекать даже образованные слои общества. Творческий дух оставляет и систему образования, все еще пытающуюся навязать подрастающему поколению образцы, вдохновлявшие наших предков. Но без общего подъема нации вдохновляющее наполнение поэзии утрачивается. Мы можем лишь повторять поэтические фрагменты, превратившиеся в присказки к совершенно иному стилю общения между людьми. И общее состояние культуры оказывается лишь паразитическим существованием за счет прежних форм творчества.
Когда-нибудь, приноровляя законченные слова к законченным понятиям, а законченные символы  - к законченным жизненным отношениям, в этом необходи¬мо дойдут до высшего совершенства. А достигнув этой высшей точки, народ сможет, самое большее, или повто¬рять на разные лады свои наиболее удавшиеся шедевры, так чтобы они имели вид чего-то нового, тогда как они - лишь хорошо известное старое, или же, если поэты поже¬лают быть совершенно новыми, они прибегнут к неумест¬ному и неприличному, и так же точно смешают в поэзии прекрасное с безобразным, и с усердием возьмутся за со¬чинение юморесок и карикатур, как они окажутся вынуж-денными спутать все понятия и смешать добродетель с по¬роком, если желают говорить в прозе на новый лад.
Нация сначала начинает хихикать над романтизмом своих культурных предков, а по мере утраты способности к творчеству от нее ускользает даже причина насмешки. И нация смеется уже над самыми примитивными попытками шутить, уже не связанными с культурными контекстами. И даже анекдот лишается остроумия, наполняясь пошлостями, скабрезностями, грязными грубостями. Вышучивание губит поэтическое в нации и не допускает рождения гения. Сатира не оставляет живого места в общественном устройстве. С хохотом нация избавляется не только от своего прошлого, но и от своего будущего. Если нация намерена иметь будущее, массовый балаган должен быть закрыт, а народная смеховая культура существовать в быту, а не в системе массовой информации и не в системе образования.
…ни в каком на свете народе без изначального стимула в душе челове¬ка - который, как сверхчувственный, по праву носит ино¬странное имя гения - не может родиться ничего замеча¬тельного. Но сам по себе этот стимул только возбуждает воображение и рисует в нем витающие над землею и нико¬гда не достигающие полной определенности фигуры. Что¬бы эти фигуры получили законченность, вплоть до самого основания действительной жизни, и достаточную опреде¬ленность, чтобы они могли быть в этой жизни долговечны, - для этого нужно усердное, тщательное и по твердому правилу совершающееся мышление. Гениальность дает прилежанию материал для обработки, и прилежание без гениальности могло бы обрабатывать или только то, что уже было им прежде обработано, или же ему вовсе не над чем было бы трудиться. Но прилежание вводит этот мате¬риал, который без него остался бы игрою без содержания, в саму жизнь; и потому лишь вместе они на что-то способны, поодиночке же - они ничтожны.
В наказание за отречение от самое себя нация лишается способности знать своего гения, распознать его в толпе посредственностей. И тогда посредственности занимают властные вершины, заставляя нацию жестоко страдать от их серости и меркантильности, утешая себя разве что злым насмешничеством, сардоническим смехом нигилистов. Посредственности бывают прилежны, но эта прилежность не привлекает гениев и не ждет их явления. Это прилежность эгоистов.


Понимание истории, необходимое нации
Фихте противопоставляет два понимания истории: заграничное и немецкое. И видит, что засилье заграничной историософии прямо противоречит немецкому пониманию истории. Если заграница понимает историю как вечное круговращение, предрекая наступление нового Золотого века, то немецкое понимание истории состоит в том, что она «развивается не по таинственному и чудесному закону, круговорота», что человек сам творит ее, не повторяясь, а создавая нечто принципиально новое. По мысли Фихте, исполнение пророчеств древних книг не может возбуждать в немце восхищение, и он не ожидает от истории простого повторения.
Философ несправедлив к немецкому и другим народам. Европейские народы, каждый по-своему, вносили и вносят вклад в то, чтобы жизнь продвигалась вперед. «Сумрачный германский гений» не единственный творец нового, пусть и совершил множество подвигов в осмыслении философских, научных и нравственных истин. Сами эти истины возвращают мысль на круги своя, заставляя историю совершать круговорот, и подтверждают незыблемость этих истин. Все новое, сотворенное человеком, имеет смысл и долговременную пользу, если опирается на эти истины и опыт их познания в прежние эпохи. Передача живого опыта – задача образования и просвещения народа, которым ежедневно должно заниматься государство.
Среди частных и особенных средств к тому, чтобы вновь поднять немецкий дух, весьма сильным средством было бы, если бы у нас была воодушевляющая история немцев этого периода, которая в таком случае стала бы на¬циональной и народной книгой, подобно Библии или книге церковных песнопений, до тех пор, пока мы сами не произ¬вели бы на свет нечто достойное пера историка. Только подобная история должна была бы не просто перечислять деяния и события на манер хроники, но должна была бы, дивно волнуя нас и незаметно и неосознанно для нас са¬мих, перенести нас в самую гущу жизни того времени, что¬бы нам казалось, будто мы и сами ходим, стоим, решаем и действуем с этими людьми, и добиться этого она должна не детскими и игривыми вымыслами, как делали столь многие исторические романы, но силою самой истины. Она долж¬на показывать нам, как из глубины жизни этих людей рас¬пускается цвет исторических деяний и событий, как под¬тверждений этой жизни.
Нас волнует не исторический сюжет, а нравственный урок, который виден в нем. История есть Откровение Божье, которое не всякому дано узреть, но которое доступно пытливому уму, воспитанному под руководством опытного учителя. Образование, научившее познанию, дает человеку способность видеть нравственный урок национальной и мировой истории.


Язык, символы и образы
Если знания в процессе образования могут носить только подсобный характер, то что же является «продуктом» образования, наличие которого свидетельствовало бы о его успешности? Поскольку человек мыслит не формулами, а образами, то образование должно сложить в человеке способность вызывать в себе такие образы, представляющие собой не только «конспект» знания, но и способность к познанию – дальнейшему наполнению образа, который только при этом условии сохраняет жизненность и соотнесен со смыслами.
В той сфере, где «язык ничего выразить не способен; он дает нам чувственный образ сверхчувственного, но только замечает при этом, что это есть именно такой образ; кто хочет проникнуть к самой вещи, тот должен привести в действие свой собственный духовный орган согласно правилу, которое указывает ему этот образ. В общем же ясно, что это символическое обо¬значение сверхчувственного должно всякий раз сообразо¬ваться с той ступенью, какой достигло у данного народа развитие чувственной способности познания; что поэтому начало и дальнейший ход развития этого символического обозначения окажется весьма различным в различных язы¬ках, соответственно различным отношениям, в которых находились и в которых неизменно находятся у народа, говорящего на известном языке, чувственное и духовное его образование».
Итак, обозначение сверхчувственного в слове всегда образуется с обширностью и ясностью чувственного познания в обозначающем человеке. Символ ясен для него и совершенно  понятно выражает для  него отношение по¬стигнутого им к духовному органу…
Для всех, кто только пожелает мыслить, будет ясен за¬фиксированный в языке символ; для всех действительно мыс¬лящих он будет живым и побуждающим их жизнь образом.
Содержательная расшифровка символа заложена в языке, который наполнен символьным значением множества слов и выражений. Следовательно, от качества языка – от способа его использования в процессе образования, в информационной среде, окутывающей современного человеке многократно плотнее, чем в прежние века, - зависит то, какими символами и связанными с ними смыслами наполнится сознание. Будут ли они отражать лишь мотивы чувственного эгоизма или станут сообщать личности любовь к Отечеству, согражданам, ближним?
Так обстоит дело, говорю я, с языком, который (с само¬го первого звука, прозвучавшего на этом языке) непрерыв¬но развивался в действительной совместной жизни народа, и в который ни разу не проникло ни одного элемента, не выражающего некоторого действительно пережитого этим народом воззрения, — созерцания, состоящего во всеобъем¬люще полной связи со всеми прочими воззрениями, свойственными этому же народу. Пусть в состав народа-предка этого языка вольется сколько угодно людей другого пле¬мени и другого языка, но, если только им не будет позво¬лено превратить сферу их собственных воззрений в исход¬ный пункт, на котором должен будет отныне развиваться язык самого этого народа, они останутся в этой общине немыми ее членами и не окажут никакого влияния на ее язык, пока сами не вступят в сферу воззрений народа-предка, и, таким образом, не они образуют язык, но язык образует их.
Совершенно противоположное всему вышесказанному произойдет, если некий народ, отказавшись от собственного своего языка, примет чужой язык, уже весьма образованный для обозначения сверхчувственного; причем не так, что с полной свободой предастся влиянию этого чужо¬го языка и удовлетворится тем, чтобы оставаться безъязыким до тех пор, пока он не вступит в сферу воззрений этого чужого языка, - но так, что станет навязывать этому языку свою собственную сферу воззрений, так что этот язык при¬нужден будет отныне пребывать в этой сфере его воззре¬ний, застывших на той точке зрения, на которой застали новый   язык   народа   эти   прирожденные   его   воззрения.
Для сверхчувствен¬ной же части языка это изменение имеет чрезвычайно важ¬ные последствия. Хотя у первых обладателей языка эта часть его составилась описанным выше способом, однако для тех, кто овладел этим языком впоследствии, символ заключает в себе сравнение с чувственным воззрением, ко¬торое они или давно уже превзошли, не пройдя, однако, сопровождавшего это воззрение духовного образования, или которого у них пока еще не было, да и появиться когда бы то ни было не может. Самое большее, что они смогут сделать с этим символом, - это потребовать, чтобы другие объяснили им этот символ и его духовное значение, в итоге чего они получат мертвую и плоскую историю чужого образования, а вовсе не собственное свое образование, и об-разы, которые не будут для них ни непосредственно ясны¬ми сами по себе образами, ни побуждением в действитель¬ной жизни, но которые должны казаться им точно такими же произвольными, как и чувственная часть языка. Вслед¬ствие этого явления простой истории, как истолковательницы, язык, во всей полноте его символического содержа¬ния, останется мертв, запечатлен, и непрерывное течение
Сказанное означает насущную необходимость связи образования с историей народа и выражение этой истории языком, общим для нации – не сухими научными формулами, а ярким образным стилем притч, поэм, изобразительных форм. Без этого никакая фактическая сторона не затронет ни чувственного, ни сверхчувственного – того, что объединяет нацию. Попытки говорить о предках пренебрежительно, трагедии национальной истории представлять как позор, противопоставлять одни периоды истории другим – верный путь разрушить нацию. Они же предварительно оскорбят символы нации, извратят язык, подменят живые понятия мертвыми – заимствованными или искусственными, придуманными обличителями, ищущими возвышения над народом под видом поиска истины, принижающей этот народ.
…мертвый и непонятный язык очень легко будет извратить и злоупотреблять им, всячески приукрашивая с его помощью нравственную порчу челове¬ческого сердца, между тем как сделать подобное на языке, никогда не умиравшем, будет не так-то просто. Для приме¬ра же возьму три печально известных слова: гуманность, популярность, либеральность. Эти слова, если их сказать немцу, не учившемуся никакому другому языку, будут для него совершенно пустым звуком, не напомнят ему сродст¬вом своих звуков ни о чем уже ему известном и, таким об¬разом, совершенно вырвут его из сферы его воззрений и всяких вообще возможных воззрений. Если все-таки незнакомое слово привлечет его внимание своим чуждым, благородным и складным звучанием, и он решит, что то, что звучит столь возвышенно, должно и означать нечто высо¬кое - то это значение ему уже с самого начала потребуется объяснить, и притом как нечто для него совершенно новое, и этому объяснению он сможет только слепо поверить и, таким образом, он незаметно для себя самого будет при¬выкать к тому, чтобы признавать существующим и даже достойным нечто такое, что, будь он предоставлен самому себе, он никогда, быть может, не счел бы даже стоящим упоминания.
Современный мир, переполненный пустыми понятиями, повторяемыми без всякого смысла лишь в порядке демонстрации лояльности к совершенно чуждым и навязанным нации властным институциям и бюрократическому управлению, требует того, чтобы различными формами цензуры избавляться от всего этого мертвенного багажа ХХ века. В этом состоит и проявляется идеология национального возрождения, тесно связанная образованием, откуда должна быть изгнана чуждая лексика, требующая тупого заучивания и изгоняющая из сознания как чувственный опыт народа, так и сверхчувственный религиозный опыт.
«Идея» в сверхчувственном значении слова означала бы, преж¬де всего, ввиду особой сферы, к которой должно относить¬ся теперь это слово, нечто такое, что постигается вовсе не плотским, но только духовным органом; а далее, то, что может быть постигнуто не смутным чувством духа, как некоторые другие предметы, но только глазом духа, ясным познанием.
Человек может ничего не знать о мире, в котором он живет. Но если в нем живут символы, память предков и естественная тяга к сверхчувственному, то он – гражданин, способный через познание освоить всё интеллектуальное и духовное богатство мира.
Как, без сомнения, верным будет утверждение, что всюду, где только встречается особый язык, там есть и особая нация, имеющая право самостоятельно ведать своими де¬лами и править сама собою, - так же верно будет и обрат¬ное тому утверждение: что как только народ перестает управлять собою сам, он обязан утратить также и свой язык и слиться со своими победителями, чтобы наступило единство, гражданский мир, и чтобы были преданы совер¬шенному забвению те положения, которых более не суще¬ствует.
Старательное внедрение в русскую жизнь чужого языка – воровского жаргона, грязной ругани (которая не имеет ничего общего с народным языком), заимствований иностранного сленга, вышучивания культурных смыслов и исторических символов – все это старания врагов нации. Здесь нет ничего случайного, здесь все организовано: паразит может жить только в условиях, когда организм ослаблен, а рассудок забывает, как надо бороться с паразитами.
Задачей образования является привитие культуры языка во всех профессиональных сферах. Охрана языка от размывания иноязычием – обязательный повод для тревог и решений контролирующих процесс образования органов, а также тех, кто учит учителей. Неумелый профессор, мыслящий вслух невнятно и не умеющий по-русски излагать свой предмет, должен подыскать себе иную профессию.
Все говорящие на одном и том же языке уже самой природой, даже без содействия человеческого искусства, связаны между собою множест¬вом невидимых уз; они понимают друг друга и способны объясниться друг с другом все с большей степенью ясно¬сти, они близки друг другу и естественно образуют единст¬во и неделимое целое. Подобное целое не может желать воспринять в свой состав народ иного языка и происхож¬дения и смешаться с этим народом, не запутавшись при этом совершенно, по крайней мере поначалу, и не нарушив тем самым весьма значительно равномерный ход своего дальнейшего образования. Эта внутренняя граница, прове¬денная самой духовной природой человека, определяет со¬бою внешнее разграничение мест жительства, как следст¬вие первой границы, и, согласно естественному воззрению на вещи, люди составляют один народ вовсе не потому, что они живут в пределах известных рек или гор, но напротив: люди живут сообща и, если им так посчастливилось, под защитою рек или гор, потому что они уже прежде того бы¬ли единым народом в силу гораздо более всеобщего закона природы.
Как преднамеренно враги нации засоряют ее язык, так же засоряют нацию включениями инородного и инокультурного «человеческого материала»: призывают массы мигрантов, говорящих и мыслящих по-своему, но в силу кочевого образа жизни не предлагающих нации никаких образцов высокой культуры, которая могла бы быть осмыслена, усвоена и переработана национальным сознанием и направлена на укрепление нации. Замещая повседневный национальный язык общения безграмотным сленгом и коверкающим его мелодию иноязычным акцентом, уравнивая культурные стандарты, приводя их к наинизшему уровню, добиваются только одного: уничтожения нации.
Образование – оружие в борьбе с образованием иноязычных анклавов. Любой, кто претендует на право жить в России, должен пройти длинный и многолетний путь приобщения к русскому языку и русской культуре. Руководить, учить, обслуживать, публично излагать свои мысли должен иметь получать право только тот, кто чисто и грамотно говорит и пишет по-русски. Нежелание следовать этому неудобному для чиновника принципу – не просто от лени, но и от враждебности интересам нации.


Чужие слова и родные смыслы
Современная глобализация имеет черты, которые в прежние эпохи соотносились с оккупацией. Прежде всего, в области культуры и национального самосознания. Внедрение в обыденный оборот чужих слов и чужих символов, не имеющих никакой связи с историей нации и национальным мифом, отрывает людей от собственных родовых корней и формирует из них не культурную нацию, а варварскую среду, порабощенную не только духовно, но и физически: людям без культурных корней нет необходимости иметь какие-либо гражданские, социальные, политические права, нет надобности заботиться о судьбе нации и государства и принимать участие в решении ключевых вопросов, формально указанных в конституционных законах.
Если бы теперь мы сказали немцу вместо слова «гуманность» слово «человечность» (как первое слово и следует переводить буквально), он по¬нял бы нас без дальнейших исторических объяснений; только он сказал бы: не очень-то это много, если ты чело¬век, а не дикий зверь. Но немец сказал бы это (чего, ко¬нечно, никогда не сказал бы римлянин), потому что в его языке человечность вообще осталась чувственным поняти-ем, но так и не стала символом сверхчувственного, как у римлян, оттого, может быть, что наши предки давно уже приметили отдельные человеческие добродетели и дали им символическое обозначение в своем языке, прежде чем им пришла в голову мысль сочетать все эти добродетели в едином понятии, и притом как противоположность живот¬ной природе…
Если бы, далее, немцу, вместо слов «популярность» и «либеральность» я сказал «искание благосклонности тол¬пы» и «удаление от раболепия» (как эти слова и следует переводить буквально), то в уме его, прежде всего, не воз¬никло бы даже ясного и живого чувственного образа, ка¬кой, бесспорно, являлся при этих словах в уме римлянина древнейшей эпохи. Этот римлянин каждый день видел пе¬ред собою податливую учтивость честолюбивого кандида¬та ко всем людям без разбора, как и припадки раболепия, и эти слова живо преображали в его уме известные ему явле¬ния. С изменением формы правления и с введением хри¬стианства римлянин позднейших времен лишился уже по¬добных зрелищ, — ведь у этого римлянина, в особенности из-за чужеродного ему христианства, которое он не в силах был ни отвергнуть, ни вполне усвоить себе, его собствен¬ный язык вообще в немалой части стал чахнуть прямо на устах. И как же возможно было бы теперь с живой нагляд¬ностью передать этот, уже и на собственной своей родине полумертвый, язык чужому народу? Как можно было бы передать его нам, немцам? Что же касается, далее, данного в обоих этих выражениях символа духовной действитель¬ности, то в популярности уже изначально заключается не¬которая низость, которая от нравственной порчи нации и ее государственного устройства обманным путем обращается
Немец никогда не согласится на этот обман, если только он будет предложен ему на собственном его языке. А если «либеральность» ему переведут, сказав, что она означает такого человека, у ко¬торого не рабская душа, или, применительно к нравам нового времени, у которого не лакейский образ мысли, то он, опять-таки, ответит вам, что и это, значит, не очень-то много.
Порча, наводимая на нацию чужими понятиями и символами, тем вреднее, чем меньше в этом чужом отражения чужой жизни. В этом случае вместе с болезнью никак нельзя получить и лекарство от нее. Именно так обстоит дело с либерализмом, в котором осталось одно лишь лицемерие, одна бюрократическая форма, одни словеса и никакого смысла. Если в формах римского права и римской риторики для немцев все же оставались какие-то признаки исторической правды и именно о ней могли свидетельствовать древние тексты, то для русских либерализм Запада совершенно мертв. Он мертвее и губительнее всех лозунгов и символов советской эпохи, которые на глазах русских людей потеряли всякий смысл. И если теперь кто-то пытается возродить жизненность этих лозунгов и символов, то он будет наталкиваться на упрямое сопротивление и требование доказывать связь коммунистического наследия не только с прошлым (как славным, так и позорным), но и с современностью. А также найти (если это вообще возможно) в коммунизме хоть что-то родное русскому человеку. Как и для либерализма, эти поиски лишены смысла, ибо как и либерализм, коммунизм для русских был чужим, занесенной из заграницы ветрами политических бурь «модной болезнью».
Но, далее, в эти символические выражения, уже и в чистом виде своем возникшие у римлян на весьма низкой ступени их нравственного образования или прямо озна¬чавшие у них низость характера, в ходе дальнейшего раз¬вития новолатинских языков привнесли еще значение не¬серьезности в отношении к общественным делам, само¬унижения, бездушного легкомыслия, и внедрили эти оттенки смысла также в немецкий язык, чтобы, представ¬ляя нам картины древности и заграницы, втихомолку и так, чтобы никто не сумел ясно приметить, о чем идет речь, доставить и в нашем обществе почет и вес всему только что названному. Такова была всегда цель всякого вмеша¬тельства, и таков бывал его результат: сперва погрузить слушателя из непосредственной понятности и определен¬ности, какая свойственна всякому изначальному языку, в темноту и непонятности; затем обратиться к возникшей в нем от этого слепой вере с объяснением смысла новых слов, в котором он теперь нуждается; и, наконец, так сме¬шать в этом объяснении добродетель с пороком, чтобы слушателю нелегко было вновь отделить их друг от друга. Если бы то, чего, собственно, должны хотеть эти три ино¬странных слова (если они вообще чего-нибудь хотят), мы выразили бы немцу на его языке и в привычной для него сфере символов, как «человеколюбие», «общительность», «благородство», то он понял бы нас, а названные выше низменные значения никогда не удалось бы протащить подтасовкою в эти словесные обозначения. На всем пространстве, где звучит немецкая речь, подобное облачение слов покровом непонятности и темноты происходит либо от неумелости оратора, либо от его злого умысла.
Злой умысел политических ораторов состоит в том, что при тиражировании их риторических приемов происходит уничтожение ячеек сознания, которые должны были бы заполняться тем, что воспитывает и объединяет нацию. Коммунисты и либералы объединяют свои политические армии и устраивают турниры на выборах с заранее известным результатом: формально власть вновь поделена голосами избирателей, а на деле нация остается лишенной свободы и находится под контролем внешних сил. Оккупационных сил иной нации или оккупационных сил армии глобальной олигархии. Тем самым в лице коммунистов и либералов всех мастей мы видим очевидные организаторов разложения и умерщвления нации, которое начинается с убийства ее самосознания и ликвидации системы национального образования – всех тех общественных инструментов, которые ежедневно формируют нацию, подтверждая жизненность ее исторических символов и их смысловую наполненность.
В языке, который всегда оставался живым языком народа, сверхчувственная его часть является символической, на каждом шагу развития подытоживая в себе всю целокупность чувственной и ду¬ховной, зафиксированной в языке жизни нации в совер-шенном ее единстве, чтобы дать обозначение понятию, также не произвольно, но с необходимостью происшедше¬му из всей прежней жизни нации, так что из этого понятия — и из его обозначения — зоркий глаз непременно сумеет воссоздать вновь, шаг за шагом, всю историю образования этой нации. А в мертвом языке, в котором, когда он был еще жив, эта часть его была в точности такова же, после его насильственной смерти эта часть языка стано¬вится бессвязным собранием произвольных и не допус-кающих никакого дальнейшего объяснения знаков для столь же произвольных понятий, так что и те и другие только на то именно и годятся, чтобы их просто заучивали назубок.
Национальное образование живо настолько, насколько каждый его сюжет имеет нравственное наполнение и служит образцом для перенесения древнейших смыслов существования нации в современность. Что-либо знать нужно только для того, чтобы понимать эти смыслы. Если же задача знания ставится на первое место, то оно обращается в тупое заучивание, заполнение сознания бессвязной информацией, которая не может быть использована помимо тестовых испытаний с целью получения формального свидетельства об определенном уровне образованности. Реального образования в таком случае нет, а ненужное знание стремительно забывается. Огромные ресурсы, которые бросаются на поддержание институтов образования и образовательный процесс, оказываются растраченными зря.
Нация выталкивается из истории, если во главе ее оказываются экспериментаторы, воплощающие на практике свои заумные и бездушные изобретения. Эксперимент на людях заканчивается разрушением связи между образованными слоями и народом, а затем распадом самой нации. В немецкой и русской истории такое происходило неоднократно, и из этого пора сделать важные выводы. Выбирая систему образования, мы выбираем и свое будущее. Если духовное образование отделяется или выделяется в системе образования (или вообще изгоняется), то жизнь и образование совмещаются лишь случайно: духовному возрастанию личности служит лишь личный опыт, а опыт поколений отделен от него пустым знанием. Само образование лишается целеполагания: влиять на жизнь, воссоздавать ее основы. Оно может только занимать, иногда развлекать, но не обучать и не воспитывать.


Наука об обществе
Национальное единство возникает не из общности территории и истоков культуры и не является следствием решения задачи государственного управления вообще. Нация может формироваться из народа только теми управленческими решениями, которые направлены на его сознание.
…разумное государство невозможно построить искусственными мера¬ми из любого налично данного материала; нацию нужно сначала образовать и воспитать до такого государства. Только та нация, которая решит сначала, действительно и на деле, задачу воспитания совершенного человека, решит затем и задачу создания совершенного государства.
Бюрократия видит в государстве только форму своего господства, и не в состоянии понять, что национальное содержание является единственным условием долговременного существования государства. Бюрократия воспринимает государство, нацию, общество – как механизм, в котором то и дело обнаруживаются лишние или сломанные детали. Наладка этого механизма все время видится как его упрощение.
Если прежний ход общественных дел застопорится, то знатоки государственного искусства не умеют объ¬яснить себе этого иначе, как тем, что, вероятно, в механиз¬ме износилось одно из колес, и для спасения дела не знают иного средства, кроме того, чтобы вынуть из машины по¬врежденные колеса и заменить их новыми. Чем более зако¬ренеет человек в этом механическом воззрении на общест¬во, чем большую сноровку он обнаруживает в упрощении этого механизма, стараясь сделать все части машины воз¬можно более равными друг другу, и трактуя все части как однородный материал, - тем большим знатоком государственного искусства он слывет, и слывет в наше время по праву; ибо от таких, кто колеблется в нерешительности и не способен усвоить себе никакое твердое воззрение, вреда бывает еще того более.
Нет большого вреда обществу, чем вред от механической передачи знания в порядке изложения механической концепции всякого знания (в том числе и о самом обществе). Уравновесить вред от такого подхода может понимание того, то такое знание крайне поверхностно и пригодно только для механической деятельности. В таком случае механическое знание будет осваиваться как необходимое для поддержания жизни, но основу образования будет создавать все-таки органическое знание, в котором присутствуют также и мотивы обретения знаний вообще – то есть, познание.
Образование моделирует тот общественный порядок, который образованный гражданин должен будет поддерживать и укреплять. А это возможно только в случае подавления своего частного эгоизма и устремления к тем формам деятельности, которые преследуют общественное благо: «индивид, жертвуя собой, станет укреплять и умножать благосостояние целого». Но не всякому общество может и должно предоставлять право работать на общественную пользу. Любая профессия может подразумевать такое благо (и кто его подразумевает, восходит на высший уровень профессионализма), но  публичное признание такого статуса касается далеко не всех профессий и не всех профессиональных статусов. Поэтому и в процессе получения образования можно «дозволять добровольные жертвы лишь тому из них,  на которого в течение известного времени не было никаких жалоб в отношении первой добродетели ...тому же, кто еще не тверд в самом себе при соблюдении правильности и порядка, в таком дозволении отказывать». Сначала устойчивое следование общественному закону, подчинение своих эгоистических влечений понятию о целом (семье, общине, нации), и только потом – допущение деятельности, для которой предусмотрено публичное общественное поощрение. В детском возрасте может быть поощряем только тот талант, которому свойственно бескорыстие, умение переступать через позывы эгоизма, привычка исполнять общественные функции не ради поощрения. Во взрослой жизни это означает сначала укоренение в своей профессии и обыденных социальных функциях, и только потом – приобретение права на публичное творчество, в частности – на политическое действие, право представлять интересы других.
Нравственное поведение должно поощряться общественным статусом и деятельность, предполагающими публичную оценку этого статуса и этой деятельности как общественно значимых. Что касается нарушения нравственного порядка и проступков, то совершенное публично должно публично и наказываться и осуждаться. При этом «во всех тех случаях, когда наказание не сопровождается стыдом, вос¬питанию приходит конец, и наказание представляется то¬гда просто насилием, которым питомец высокомерно пре¬небрегает и смеется над ним». Публичность не позволяет развиваться бесстыдству, которое в крайних формах переходит в цинизм. В то же время, при несправедливом осуждении цинизм становится единственным средством сохранить внутреннее достоинство, а это означает, что оскорбительные и несправедливые формы осуждения будут иметь эффект, противоположный желаемому.
Воспитание в образовательном процессе служит пониманию грани между справедливым и несправедливым, нравственным и безнравственным. Если в процессе обучения такое понимание не складывается, то не будет создано никаких препятствий развитию эгоизма, а стремление к публично одобряемым общественным статусам будет тождественно карьеризму.
Образовательная система должна в мягкой форме передавать своим питомцам представление о нравственном и общественном законе, которым впоследствии придется следовать, имея в виду поощрение и осуждение от общества, которые упреждаются голосом совести.
Механизм образования, как и механизм общества, двигает духовная сила, которая обретается вне механизма. Она принуждает механизм к действию. Поэтому проблема государственного управления состоит в том, чтобы отыскать эту силу.
Фихте возвращается к тому, что источником духовной силы, движущей общество, могут стать только такие новые поколения, которым дано правильное национальное воспитание. Следовательно, образование оказывается самым существенным для национального строительства делом.


Общинное воспитание, роль семьи
Превращение образования в дело корпорации профессиональных учителей и преподавателей – верный способ погубить нацию. Подрастающие поколения поступают в бесконтрольное распоряжение людей, оторванных от жизни сообществ, в которых предстоит жить будущему гражданину или специалисту. Эгоизм – единственное, что может быть результатом воспитания в такой закрытой корпорации. Поколения эгоистов станут не согражданами, а конкурентами, не гнушающимися ничем в попытках завладеть максимальным богатством и обеспечить себе максимальные комфорт и безопасность.
Воспитание состоятельно только в случае, когда границы образовательной корпорации становятся открытыми для общества. Прежде всего – для родителей. Воспитание в школе должно быть продолжением воспитания в семье. А семья продуктивно воспитывает только когда она «ячейка общества» - часть общины.
…первым образом того порядка общения, начертать который мы побуждаем дух нашего питомца, станет образ общины, в которой живет он сам.
Правильный общественный порядок предполагает высокий статус семьи и широкие условия вовлечения семьи (а не индивида) в общинную жизнь. Через систему образования, открытую обществу, правильный порядок воспроизводится. И так воспроизводится нация.
В действительной жизни каждому индиви¬ду в этом общественном порядке постоянно приходится отказываться, ради целого, от весьма многих поступков, которые он без колебания совершил бы, будучи в одиноче¬стве; и потому целесообразно было бы, чтобы законода¬тельство и школьное преподавание, которое будет на нем основано, представляло каждому индивиду всех прочих индивидов питающими такую доведенную до идеала лю¬бовь к порядку, какая в подобной силе не свойственна, быть может, в действительности ни одному из них, но должна быть присуща им всем; и чтобы это законодатель¬ство достигло, таким образом, значительной строгости и предписывало воздерживаться от весьма многих поступ¬ков. К этому недеянию, как безусловно должному и тому, на чем основано существование общества, следует прину-ждать, если потребуется, даже и страхом перед совершаю¬щимся наказанием; и уголовный закон этот следует испол¬нять безусловно без всяких послаблений и исключений. Подобным применением страха как влечения мы не причи¬ним никакого вреда нравственности питомца: ведь таким способом мы хотим побудить его не к добру, но только к воздержанию от того, что является в этом устройстве злом.
Принудительная сила государства и общества – минимальное условие общежития. И в этом смысле «всякая власть от Бога». Потому что без этой власти никакого предела распространению зла поставить невозможно. В то же время, не власть создает творческое начало в человека, которое воплощено в любви. Любовь не может существовать подневольно. Соответственно, устройство общества должна предполагать широкие свободы, позволяющие развиваться добрым началам человеческой натуры.
Образование предполагает общинную жизнь (моделирование жизни общины в условиях образовательного коллектива), семейную жизнь (подчинение семейному контролю и получению многих навыков через семью) и частную жизнь (поиск внутренних мотивов к получению знаний и внутреннего нравственного закона). В идеальных условиях все три компонента отношений к образованию складываются в единую систему и взаимно поддерживаются: община и семья контролируют процесс образования; образовательный коллектив связан с общиной и семьей и контролирует процесс формирования личности; частные переживания и личные усилия при получении знаний отражаются не только в поощрении успешно обретенных познавательных навыках, но и в открытии новых возможностей в общинной жизни.
В условиях, когда нация еще не сформирована и объединена преимущественно образованными слоями и аристократией, связь между общиной, семьей, образовательной системой, индивидом непрочна. Становление нации требует волевой функции, исходящей от государства, которое создает нацию из имеющегося «материала» - культурного и человеческого. В этом случае (в условиях, когда Фихте выступал со своими речами) «воспитание, особенно в трудящихся со¬словиях, совершенно невозможно ни начать, ни продол¬жить или завершить в доме родителей, и вообще не отделяя детей совершенно от их родителей. Тягота, страх за на¬сущный заработок, мелочная пунктуальность и корысто¬любие, тесно с этим связанные, непременно заразят и де¬тей, обременят их души и помешают им свободно воспа¬рять   в   мир   мысли».
Существует множество примеров успешной организации образовательного процесса по типу монастыря, когда выпускники учебного заведения оказывались вне влияния семьи и демонстрировали новый по отношению к семье тип личности – образованного и нацеленного на общественную пользу человека. И любящая семья соглашалась на это. Потому что понимала: «мы должны удалить их из нашей заразной своими ис¬парениями атмосферы и устроить для них более чистое жилище. Мы должны поместить их в общество людей, которые, каковы бы ни были они в остальном, усвоили бы себе однако постоянным упражнением и привычкой уме¬ние отдавать себе отчет в том, что дети смотрят на них, и способность держать себя в руках по крайней мере до тех пор, пока дети на них смотрят, и знание того, какими мы должны являться перед нашими детьми».
Напротив, когда жизнь государственных институтов пришла в упадок, нация угнетена, а система образования разложилась и десятилетиями выпускает в жизнь невежд и эгоистов (условия современной России), вмешательство в образовательный процесс семьи и общины является необходимым. Отстранение от образовательного процесса родителей, подчас имеющих значительно более высокий образовательный статус и нравственную устойчивость, чем учитель, означает лишь дальнейшее разложение нации.
То же различие между задачами становления и возрождения нации диктует отношение к проблеме совместного обучения полов. Если во времена становления немецкой нации Фихте указывает, что разделение мальчиков и девочек «уничтожило бы многие основные разделы воспитания совершенного человека», что «предметы преподавания для обоих полов одни и те же», а «различие же в выполняемых работах нетрудно соблюсти и при совмест¬ности всего остального воспитания», то в условиях, когда нация погрузилась в кризис, и отношения полов с юных лет лишились нравственной чистоты, разделение полов в образовательном процессе становится необходимым. Раздельное обучение позволило бы восстановить необходимую дистанцию, утраченную в период, когда половая распущенность и цинизм стали общераспространенной модой.
Устройство общежития должно быть таким, чтобы инди¬вид не только был вынужден воздерживаться от поступков ради целого, но чтобы он мог также и действовать и дея¬тельно работать ради этого целого. Помимо духовного раз¬вития в учебе, в этом общежитии питомцев есть еще и фи¬зические упражнения, и механический, однако облагоро¬женный до идеала труд - земледелие и некоторые ремесла.
То, что приведено у нас в полный упадок – развитие физической культуры и трудовое воспитание – являются важнейшим элементом продуктивной системы образования. Привычка к здоровому образу жизни и способность обеспечивать свое существование простейшими видами труда, необходимые взрослому человеку перестали быть частью школьной системы. Это говорит о том, что нация утратила понимание основ своего существования. Если поколения, входящие во взрослую жизнь, не способны обеспечивать свою частную жизнь, то нация идет к упадку. Если выпускник школы ничего не умеет (хотя может много знать), то без гипертрофированного развития эгоизма станет для его средством выживания. То же и для выпускника вуза, который не способен по завершении обучения приступить к профессиональной деятельности и вынужден будет обманывать всех, кто нуждается в этой деятельности. Всеобщий эгоизм и всеобщий обман, деградация нравственная и физическая, очень быстро уничтожат нацию.


От воспитания к национальному мифу
До рождения бюргерского государства, героизм и подвижничество ценились выше любых соображений безопасности. Бюргер, оценивая свое дело выше всех богатств мира, стремился к тому, чтобы государство превратилось в большую страховую контору, а отношения личности к государству – в беспрерывные акты показной лояльности и попрошайничества. Всеобщность норм безопасности, закрепленных законом, обменивалась на их поверхностность, достаточную для деловых отношений, но никак не обеспечивавшую национальное единство.
Фихте видел начало этого перерождения; мы наблюдаем его результаты – уничтожение наций и государств, которым удавалось сохранять национальное единство ввиду тех опасностей, которые не могло устранить бюргерское «правовое государство». Распространение его принципов на весь мир привело к тому, что нации и государства можно начинать отменять и заменять бюрократиями и бюрократическим управлением.
Прежнее искусство государственного управления, будучи само воспитанием общественного че¬ловека, предполагало, как надежное и без изъятия значи¬мое правило, что каждый любит и желает своего собствен¬ного чувственного благополучия; и на этой прирожденной человеку любви с помощью страха и надежды оно искусст¬венно основывало добрую волю, которую хотело воспи¬тать, - интерес к целям общежития. Не говоря уже о том, что при этом методе воспитания тот, кто внешне стал без¬вредным или даже полезным гражданином, в душе остает¬ся все же дурным человеком, ибо дурная природа именно в том и состоит, что человек любит только свое чувствен¬ное благополучие и что его можно побудить к совершению поступков только страхом или надеждой на это благополу¬чие, будь то в настоящей или в будущей жизни; … этот метод к нам теперь неприменим, потому что страх и надежда будут уже действовать не за нас, а против нас, а чувственное себялю¬бие мы никаким способом не сможем заставить действо¬вать нам на пользу. Поэтому даже как бы сама нужда за¬ставляет нас стремиться образовать людей, внутренне и существенно добрых, ибо лишь в таких людях еще может выжить отдельная немецкая нация, из-за дурных же людей она необходимо сольется с заграницей.
Нация не может совмещаться с формализмом лояльности и ставить себе только те цели, которые выглядят безопасными для бюргера, спекулянта и ростовщика. Напротив, опасность должна стать повседневной и привычной, как повседневно и привычно для человека должно быть противостояние злу. Национальное воспитание именно в этом и состоит, чтобы противостояние злу стало повседневностью, а внешние проявления лояльности к общепринятым нормам морали – делом второстепенным или даже ненужным.
…одно дело - просто принимать нечто к све¬дению (sich etwas nur gefallen zu lassen), и ничего не полу¬чать при этом, каковое пассивное принятие только и мо¬жет, в лучшем случае, возникнуть из пассивной отдачи; но совершенно иное дело - быть настолько охваченным бла¬горасположением к чему-то, что это благорасположение становится в нас творческим и побуждает все наши силы к созданию образов.
Образы являют собой свернутое знание, напоминание о нем и об определенном стандарте деятельности личности, сообразной национальным интересам и служению добру. В национальном строительстве сумма образов есть Национальный миф или Большой национальный стиль – системно связанный и активно задействованный в любом творчестве символьный ряд, которым нация обозначает себя, знание о самой себе, мотивы и смысл деятельности. Или же целостный гештальт Нации.
Эта деятельность по созданию духовных образов, кото¬рую мы должны развить в питомце, есть, без сомнения, деятельность согласно правилам, а эти правила открывают¬ся действующему, пока он не постигнет в непосредствен¬ном опыте на себе самом, что правила эти суть единствен¬но возможные. Итак, эта деятельность порождает познание, а именно познание всеобщих и без изъятия действующих законов. Кроме того, в этом свободном творчестве образов, начинающемся с этой точки из себя самого, невозможно предпринять что бы то ни было против закона, и поступок не будет совершен, пока закон не будет нами исполнен. Поэтому, даже если это свободное творчество образов также начнет с попыток, предпринимаемых вслепую, оно все же должно будет завершиться более полным познанием закона. Поэтому это образование есть, в конечном своем итоге, образование познавательной способности питомца, причем образование отнюдь не историческое - на основе постоянных свойств вещей, - но высшее и философское - на основе законов, по которым подобные постоянные свой¬ства вещей становятся необходимыми.
В образовании самый существенный элемент не юридический, а философский. В нем должны быть представлены не застывшие, а динамичные сущности. При этом динамический закон не перестает быть законом. Что касается исполнения закона, то здесь творческое начало должно соединять букву закона и справедливость, трактовать закон сообразно национальному мифу, знать и желать динамического изменения права и правоприменения. Юрист как гражданин должен следовать букве закона, добиваясь через нее не торжества параграфа, а торжества справедливости. И прикладывать все возможные усилия к тому, чтобы иные трактовки закона были морально осуждаемы или невозможны.


Национальный патриотизм
Фихте пишет: дело человека, если он по праву притязает на обладание честью, - не есть простой результат действия закона духовной природы его нации. Дело не проистекает из природы нации; оно есть нечто большее, поскольку связано с изначальной и божественной жизнью - как только оно впервые облеклось в формы зримого явления, подчинилось действию особого закона духовной природы нации, в нем примут чувственную форму и все другие откровения божественного в это народе, пока этот народ существует. Откровение, данное через нацию, ведет ко всем прочим откровениям. Через часть познается целое. При этом никому не дано миновать нацию и, записавшись в «общечеловеки», стать более приближенным к Богу, чем все, кто соотносит себя с нацией.
Естественное влечение человека... - найти небо уже на земле и вплетать вечное и постоянное в повседневные земные дела, чтобы в самом временном насаждать и воспитывать непреходящее. ...духовная природа человеческого окружения, из которого явился на свет он сам со всеми своими мыслями и деяниями и с верой в вечность этих мыслей и деяний, - народ...
Народ есть совокупностью людей, подчиненная особенному закону развития божественного из его среды. Общность с таким законом соединяет множество людей в вечном, а потому также и во временном мире.
Данное определение следовало бы соотнести с нацией – тем национальным духом, который сохраняется в народе и в периоды его упадка. Только этим духом народ соединен с божественным. И таким духом осенен, по мысли Фихте, благородный человек.
Вера благородного человека в вечную жизнь имеет своим основанием его надежду на вечную жизнь народа. Его вера и его стремление насадить в мире нечто непреходящее - вот та связующая нить, которая связует с ним сначала его нацию, а затем, через посредство нации, - и весь род человеческий.
Кто не усматривает, прежде всего, что он сам вечен, в том вообще нет любви, и он не может любить отечества... Тот, кто получил в наследство от предков отечество на земле и в чьей душе земля и небо, незримое и зримое совершенно проникли друг в друга, … тот будет до последней капли крови сражаться за то, чтобы и самому иметь право передавать в наследство будущему времени это многоценное достояние в целостности и сохранности.
Без представления о вечном, о Божественной Воле, не может быть никакого патриотизма. Показной, формальный, выраженный в оплаченных бюрократией ритуалах патриотизм чужд нации и является патриотизмом какого-то иного «отечества» - прибежища эгоизмов, обслуживающих «золотого тельца», его жрецов и его стражу.
Величественная миссия национализма (в противовес увядшему, утратившему ощущение божественной истины патриотизму) состоит в сбережении духовных сокровищ человечества и породнении нации с мировой историей – со всем ценным, вечным в ней.
До наших дней живет среди нас то, что было действительно вечного в этом вечном Риме, а с ним и сами Римляне, и будут жить в своих последствиях до конца времен.
Именно такой национальный патриотизм (национализм) и есть необходимое содержание национального образования. В нем любовь к отечеству есть также и приготовление к властной миссии и пониманию сопричастности к формированию власти.
Любовь к отечеству должна править самим государством. ...она должна править государством в том отношении, что должна ставить перед ним цель более высокую, чем поставляемая перед ним обычно цель сохранения гражданского мира, собственности, личной свободы, жизни и благосостояния всех.
Либеральное понимание свободы несовместимо с национальным патриотизмом, а потому составляет ему самую решительную оппозицию, которая только может быть. Национализму претит всякий либерализм, либерал отрицает всякий национализм или (что хуже) проповедует ложный национализм, подменяя смысл этого понятия, как и всех прочих понятий, которыми мыслится национальное бытие, национальное становление и национальное возрождение.
Какой же дух имеет право встать у кормила государства, может решать силой собственного убеждения и уверенно¬сти, не предаваясь беспокойным колебаниям, и имеет не¬оспоримое право повелительно указывать всякому, к кому он ни обратится, чтобы он - хочет ли он сам того или нет - рисковал всем, вплоть до самой жизни своей, и принуждать того, кто станет ему противиться? Отнюдь не дух спокой¬ной гражданской любви к конституции и законам, но всепоглощающее пламя высшей любви к отечеству, которая объемлет нацию как покров вечного, коему благородный человек с радостью пожертвует собою…
Величие национального лидера, по мысли Фихте, основано на самостоятельности и изначальности личности, и на том, что она - не притворное изделие всей эпохи, но росток из вечного и изначального мира духов. Тем самым, решительно невозможно, чтобы такая душа не почтила и вне себя, в народах и индивидах, то, что в ней самой составляет собственное ее величие, - самостоятельность, прочность, своеобразие существования. Национальному лидеру презренна сама мысль, будто он должен сначала унизить людей, чтобы повелевать ими...
Подобные люди будут стремиться к такому порядку вещей, который долго после их смерти будет цвести над их могилами.
На примере немецких протестантов Фихте показывает, что их свобода состояла в том, чтобы оставаться немцами. Они не желали принимать католические блага просвещения, потому что, приняв их, они вынуждены были бы стать чем-то иным, нежели немцами... В понимании Фихте, истинный немец может желать жить именно лишь для того, чтобы быть  и оставаться немцем и воспитывать такими же немками своих детей. В этом и заключается, с нашей точки зрения национализм: быть сыном своего народа и хранить его духовное наследие, соединяя нацию с божественным, а через него и со всем человечеством во всех его поколениях, нациях и цивилизациях.
Милость оккупантов (вторгающихся сегодня на национальную территорию не войсками, а образом мыслей) может быть сладкой и превозноситься как последнее достижение человеческого разума. Но если даже предполо¬жить, что они действительно могут относиться к нам, как подлинные наши благодетели, и что при этом у них может не быть на уме никакой корысти и никакой жажды быть чем-то большим, нежели мы, они решат, что превосходно о нас позаботились, если мы найдем все то, что они только и признают стоящим желания. Но тогда то, ради чего един¬ственно может жить благороднейший человек среди нас, окажется искоренено из публичной жизни…


Заключение. Быть русскими!
Оккупированным нациям не остается ничего иного, как осмыслить свое состояние и отвергнуть его сначала в своих мыслях, а потом в деятельном неприятии сложившегося порядка. До тех пор, пока такое отрицание оккупации не станет элементом повседневности, оккупация будет продолжаться.
Фихте писал: «…нам теперь не осталось решительно ничего больше, как только говорить, и даже эти разговоры всяче¬ски сдерживают и урезают». При этом формирование национального языка в этом говорении, которому в значительной степени закрыты публичные формы и средства массовой информации, само по себе и есть освобождение – через национальный язык, который сам по себе есть протест против оккупации.
Пока народ не осознает себя нацией и готов подчиняться руководству бюрократии, ему не дано национальное государство, а режим, подавляющий его, будет той или иной формой олигархии. Не воля нации, а инородная воля в этом случае будет диктовать нам наше будущее – будущее упадка, разложения и гибели.
Другие на¬пишут за нас наши конституции, другие укажут нам, с кем заключать нам союзы и как применять наши вооруженные силы, другие ссудят нам на время и свод законов, нас ли¬шат даже порой и права вершить суд, выносить приговор и приводить его в исполнение…
Хотя наше настоящее не может утешить и утвердить в обязанности жить никого из тех среди нас, кому для жизни нужно еще что-то кроме пропитания; лишь надежда на лучшее будущее есть тот воздух, которым мы еще можем дышать.
Надежда на национальное освобождение от бюрократического диктата и чуждых нации форм управления государством и обществом составляет ту степень свободы нации, которая предвещает переход от внутренних форм свободы к внешним – к политическому освобождению и к утверждению национального государства, национальной экономики, национального образования.
…Даже парение в высших сферах мышления не избавляет нас от всеобщей обязанности - понимать свое время.
Есть время публичных форм национального движения и время для внутреннего его созревания. Жажда публичных форм, призыв на баррикады – пустое или даже вредное возбуждение еще не созревшего национального духа, который может возникнуть только как результат осмысления современности и опыта предков, который мы не можем получить в официальном образовании, но который открыт нам на путях самообразования. Истинный путь к освобождению – это воспитание в себе интереса к национальным формам религии, философии, права, к национальной истории и судьбам национальных героев и подвижников.
Животная жизнь человека во все эпохи протекает по одним и тем же зако¬нам, и в этом всякое время подобно другому. Различные времена существуют только для рассудка, и лишь тот, кто проникает их в понятии, переживает их сам и существует в этом своем времени; всякая иная жизнь есть лишь живот¬ная и растительная жизнь.
Надо понимать, что нас каждым актом воздействия на сознание пытаются превращать в скот. Определять это вредное для нас побуждение – важный элемент зрелости личности. Похабности перестанут демонстрировать, когда у них не будет зрителя. Пасквили перестанут печатать, если у них не будет аудитории. Кто соглашается на скотское состояние, сам себя исключает из нации. Нам могут быть интересны только иные - те, кто создает нацию в самом себе, а значит – исключает из своей жизни все, что этому мешает: пристрастие низким формам бытия, пьянству, праздности, пошлости и т.д. То есть те, кто формирует себя, извлекает из окружающей жизни то, что создает целостный образ – образ личности и вместе с ней образ нации. Образ создается образованием, а образование – суть организация собственной жизни, самоорганизация личности.
Пусть свобода исчезнет на какое-то время из зримого мира; дадим же ей пристанище в сокровенной глубине наших мыслей, пока не вырастет вокруг нас новый мир, у которо¬го будет достаточно силы,  чтобы  воплотить эти  мысли также и во внешней действительности. Станем же отныне в том, что, без всякого сомнения, по-прежнему должно быть предоставлено нашему свободному усмотрению - в нашей душе, - прообразом, прорицанием, залогом того, что обре¬тет действительность после нас. Пусть только не склонит¬ся, не подчинится, не будет брошен в темницу и дух наш вместе с телом!
Если спросят меня, как этого можно достичь, то на это есть только один ответ, который все в себе заключает: мы должны немедленно стать тем, чем нам и так следует быть, - немцами.
Образование в России может и обязано ставить для своих питомцев ключевую цель всей их жизни: быть русскими!


 



  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100