статьи
  Статьи :: Русская нация и национальная демократия
  
  Русские: время решений
20.09.2010


По книге О.Шпенглера «Годы решений» (М., 2006)

 


 На грани жизни и смерти
 Расовый дискурс
 Справедливость, собственность, деньги
 Чужая система и задачи Русской партии
 Две тирании
 Будущая война
 Проект будущего не взять взаймы
 Восстать против зла



На грани жизни и смерти
Вопрос о существовании России стоит самым явным и ясным образом: есть ли в России инстинкт выживания, способный низвергнуть пустословие и дать народу вождей, способных действовать? Есть ли что-то общее между случайно собравшимися под разными лозунгами людьми? Есть ли во власти что-то общее с народом, с духом России, с русским смыслом России? Эти вопросы полностью аналогичны тем, которые витали в среде немецких интеллектуалов времен Веймарской Германии. Освальд Шпенглер нашел на них свои ответы, но немцы предпочли иной выбор.
Если в Германии начала ХХ века нацизм и марксизм, столкнувшись, были проявлением общего прусского призыва к порядку против позорного Версальского режима, то что же в «веймарской России» можно было бы считать зародышем преодоления собственного позора? Зарождается ли то, что послужит иллюзией начала новой истории, а на самом деле будет началом конца? Или мы попробуем участь чужой опыт, сделав знание о нем своим?
Во спасение России написаны сотни политических программ, приняты тысячи законов и правительственных постановлений. Но Россия тает на глазах. Все слова политических программ, все конституционные нормы, всё законодательство о национальной безопасности, противодействии терроризму и экстремизму на практике опровергает государствоустроительные декларации и утверждает антигосударственный нигилизм. Допущенными в реальную политику остаются только мертвые идеи.
Либерализм был модной темой для праздных слоев русского общества XIX века. Он давно умер. Теперешние либералы, проложившие путь олигархии, пытаются русифицироваться, чтобы сохраниться в политике. Они начинают повторять лозунги патриотов десятилетней давности и воровать у патриотов их программы и проекты. Ничто не ново: «То, что сегодня именуется “порядком” и закреплено в “либеральных” конституциях, есть не что иное, как вошедшая в привычку анархия. Мы называем это демократией, парламентаризмом, самоуправлением народа, на самом же деле речь идет о простом отсутствии сознающего свою ответственность авторитета правительства и, там самым, отсутствии подлинного государства»; «закон писан только для того, кто недостаточно хитер и влиятелен, чтобы его презирать».
Пафос свободы, занудно звучащий в истеричных выступлениях либералов, замкнут сам на себя. Он сам для себя ценен. Пафосная речь о свободе не знает никакого практического измерения. Либеральные «свободы везде показали себя тем, чем он являются – нигилистическим средством уравнивания общества, которым низы пользовались для инъекции своего мнения массе больших городов, не имеющей своего собственного – того мнения, которое обещало наиболее легко достичь цели. Поэтому в настоящий момент эти свободы – вместе со всеобщим избирательным правом – вновь подавляются, устраняются и превращаются в свою противоположность, когда они выполнили свою задачу и вложили власть в руки тех, кто теперь ими пользуется».
Русского либерализма не существует. Либерализм в России целиком и полностью нерусский. В нем нет ничего русского. Потому что он отрицает не только мощь государства, не только Россию как государство, не только русскую Россию, но и русских как нацию. Русские для либерала должны в пределе уподобиться американским индейцам и стерпеть расовый геноцид во имя торжества «общечеловеческих ценностей». Именно такова установка и нынешней генерации госчиновников, которые во всех элементах государства ведут против русских самую жестокую и изощренную войну – русское выжигается, начиная со школьной скамьи, начиная с детского «мультика». Русским разрешено быть только на собственной кухне – в семейных и дружеских беседах. Пока еще можно быть русским в глобальной интернет-сети и малотиражных изданиях. Но антирусский фискализм обещает проникнуть повсюду. Поэтому русским остается либо смириться с исчезновением своего народа в самое ближайшее время (за 2-3 поколения), либо вернуть себе Россию, вернуть себе власть в собственной стране.
Либерализм умер, поэтому либералы сегодня принимают лозунги, с которыми против них десять и пятнадцать лет назад шли русские патриоты, националисты. Они валят в кучу все идеологии, лишь бы не быть опознанными как враги России. Но кто будет разбираться в их писаниях, когда вера у народа есть только в действие?
Русский коммунизм издох. Последний его оплот – парламентские коммунисты – стали в самых своих ярких словах националистами. Ничего о пролетариате, ничего об интернационале, ничего о революции они уже не говорят. Шпенглер предвидел подобную трансформацию: «Ясно то, что фактические немногое бы изменилось, если бы однажды коммунистический принцип был отброшен по причинам стратегической нецелесообразности. Поменялись бы только названия; отрасли хозяйства назывались бы концернами, комиссии – советами директоров, а сами коммунисты – акционерами».
Сама коммунистическая номенклатура не имела в себе уже никакой идеологии, кроме идеологии шайки, которая решила ограбить страну, которую обещала защищать и любить. Связи между либеральной олигархией и парламентскими коммунистами сохранились с тех времен, когда те и другие вступили в КПСС или становились комсомольской номенклатурой. Олигархия не меняется при смене политического режима, она только избавляется от тех, кто не понял ее нигилистической сущности, которая превращает в товар все, включая Родину и собственную душу.
Конституцию, законы, программы никто не читает и не хочет исполнять. Законы и программы пишутся преимущественно властью, но не для самой себя. Они существуют как занавес, за которым творится настоящая жизнь паразитов – подобно тому, как под прелой листвой копошатся мокрицы и многоножки. У них своя жизнь. У настоящей России – своя – все более скудная и опасная. И настоящей России тоже не нужно программ. Ей нужны действия. Лозунги – лишь для того, чтобы собрать дееспособных. Народу лозунги не нужны. Он их понимает как навязчивую рекламу. Народу необходимо символическое действие.
Где взять новые символы? Только в русской истории. И тогда соединение истории и современности нетрудно увидеть в идеях «третьего пути», «третьей партии», в национализме.
Национализм – самый жгучий вопрос современности. О национализме говорят и думают, но подразумевают под этим словом самые разные вещи. Для одних это лозунг подрыва основ государства (либерального, разумеется), для других – символ борьбы за освобождение от оккупантов, для третьих – повод для личной «святости» и ненависти ко всем окружающим.
Как писал Освальд Шпенглер, «смешивают выдумки с идеями, книги с людьми». Причем так, что перепутывается должное и сущее, происходящее и грядущее, неизбежное и невероятное. Одно дело требовать невероятного и рассчитывать на возможное, другое – рассчитывать именно на невозможное. Национализм для его противников и ярых сторонников зачастую и является таким «невозможным», которое надо непременно растоптать или непременно вознести на пьедестал. В обоих случаях речь идет о тени – часто своей собственной. Кто-то пинает эту тень, кто-то лезет на пьедестал, объясняясь, что личной корысти-то никакой нет, а есть только забота о национальных интересах.
Между тем, «для любого народа речь идет о его величии или уничтожении». Это совершенно не осознано ни огромным большинством русских, ни даже самой рафинированной интеллектуальной элитой. Как если бы при смертельной болезни и очевидной возможности немедленного излечения от нее человек думал бы о чем-то постороннем – например, о завтрашней погоде или вчерашних дрязгах с женой.
Российское общество демонстрирует поразительное единство в отрицании собственного государства. Экстремисты и конформисты едины в убежденности, что государством называется то, что государством никогда не называли. Говорят о суверенитете, о демократии и даже о суверенной демократии. Но не способны ни к тому, ни к другому. И власть, и покорная ей оппозиция, и хулиганствующие группки молодежи готовы только к отрицанию России.
«История творческих страстей и поисков сильных личностей и рас, воля, направленная к распоряжению и господству, к власти и добыче, тяга к изобретениям, ненависть, месть, гордость за собственную силу и ее успехи, а с другой стороны, зависть, лень, ядовитые чувства неполноценных – все это забыто. Остаются только “законы” денег и цен, находящих свое выражение в статистике и кривых графиков».
Все мечтают к власти прилепиться, чтобы остаться хоть чем-то в политике. Даже ценой обращения в ничто в жизни. Но таковым мечтателям оставляют лишь роль пешек, которые всегда можно снять с игрового стола. Реальная политика, реальная борьба за власть оказываются вне политики – вне легальных политических партий, вне программ и лозунгов. Она – в подспудной подготовке России к иной жизни. Русская мысль, ставшая основой души и тела, должна снова стать мыслью о воссоединении тех, кто ненавидит друг друга ненавистью отверженных, не узнающих братьев по крови и духу. Русские вновь должны стать расой.


Расовый дискурс
Интернационализм всюду и всегда был продуктивен как более или менее скрытая форма империализма – экспансии и лидерства ведущей нации. У большевиков до прихода к власти он был лишь подменой расового противостояния классовым, а в русофобской версии - символическим выражением нигилистических взглядов на русское государство, получившее от них название «тюрьма народов». Русские были пойманы в силки большевистской пропаганды в тот самый момент, когда искали символов национального единства, без которых современная нация немыслима. Символы традиционного общества были фактором мобилизации только для элиты. Не успев стать нацией, русские вынуждены были на время превратиться в «советских». Сегодня, когда советская нация отошла в прошлое, ее пытаются подменить другой химерой – нацией «россиян». Но русские уже поняли, что это инородческая выдумка, превращающая русских из современной нации в толпу обывателей, которую наиболее ретивые инородцы будут использовать по своему усмотрению. Из этого понимания рождается расовый дискурс – понимание своего родства.
Шпенглер широко использовал понятие расы. Как прекрасный методолог, он представил совершенно верные умозаключения. Но им не хватало знания фактов, понимания природных основ расы. Именно поэтому взгляд Шпенглера оказывался ограниченным, а порой и просто ошибочным. Мы можем взять у него методологию.
До оккупации Европы и России либералами и коммунистами интеллектуалам не зазорно было говорить о расе. И русские, и немецкие, и английские философы и политики не видели в расовом дискурсе ничего антигуманного. Расы как факт природы признаются и сегодня, но только в закрытых от обывателя научных коллективах, предпочитающих все же именовать себя антропологическими - даже когда изучают расовые различия. Для обывателя существует только расизм – ненависть к иной расе. Расизм приписывают тем, что хоть раз произнес слово «раса» за пределами чисто антропологического дискурса. Это подобно тому, как если бы общество отвергло при обсуждении своего состояния, скажем, термины «племя» или «национальность» и отказалось бы решать межплеменные конфликты, называемые теперь «межнациональными».
Раса существует и в физическом, и в духовном измерении. В телесном виде либералы готовы признать ее лишь в животном мире, а в человеческом не хотят. Не хотят, потому что не желают расового дискурса, который сразу выявляет расовую дискриминацию. Такое выявление покажет не только вдумчивому гражданину России, но и обывателю, что его положение не лучше, чем положение негров США в 50-е годы ХХ века. Либералы пытаются скрыть свой расизм, называя текущее положение русского народа «демократией». Русские же прекрасно видят расовую стратификацию либерального общества, превращающую их по большей части в скот. В государстве русских правят очевидно нерусские люди, богатеют очевидно нерусские люди, а ограблены и репрессированы преимущественно русские! Об этой форме расизма писал крупнейший русский мыслитель конца ХХ века Александр Панарин.
Шпенглер скептичен к пониманию чистоты расы: «Чистота расы – гротеск перед лицом того факта, что за тысячи лет смешались все племена и виды, и именно воинственные, то есть здоровые, имевшие большое будущее роды испокон веков с удовольствием принимали к себе чужака, если он “обладал расой”, и было неважно, к какой расе он принадлежал. Кто слишком много говорит о расе, тот сам уже не обладает ею. Речь идет не о чистой, а о сильной расе, которую имеет в себе народ».
Конечно, кинические сообщества между аристократиями разных народов и даже народов с разной культурой, образовывали определенную «смешанность». Но как только подобны связи становились традицией, говорить о смешанности не приходится. Например, русско-германские браки в высших сословиях складывали в них особую расу с бесспорно чистой основой. Не говоря уже о том, что само «смешение» в данном случае связано не с разнородным биологическим материалом, а с почти идентичной «кровью» (что теперь мы точно знаем на основе генетических исследований).
Можно сказать, что элитный отбор формирует расу. Народ от аристократии отличается определенным нюансом – как в биологии, так и в психологии. Вхождение в аристократию для простолюдина не закрыто, но это вхождение будет связано со сменой расы в родовом древе его потомков – в соответствии с традициями брака внутри аристократии и другими культурными доминантами, определяющими биологическую основу. И это логично. Социальный барьер становится одновременно и пограничьем «породы».
Скепсис Шпенглера в отношении тех, кто слишком много говорит о расе, безусловно, связан с простонародным, «национал-социалистическим» понятием, в котором невозможно было найти аристократизма. Нечто подобное мы видим и сейчас. Разговоры о расе становятся досужими и даже присущими определенном типу маргиналов, которые готовы выдать одну только принадлежность, например, к блондинам за указание на расовое превосходство.
И все же Шпенглер выступал за чистоту расы, как только речь заходила о демографических процессах. Он приводит пример фантастической плодовитости африканских народов, как только среди них утвердилась европейская медицина. В то же время прирост у европейских народов оказывается незначительным. И, что самое опасное, в основном за счет негров и переселенцев из Восточной и Южной Европы.
Соединение в одну категорию тех и других показывает, что понятие биологической расы для Шпенглера было непонятно. С высоты сегодняшнего знания, мы можем сказать, что славянские миграции в Западную Европу скорее оздоровляли расу. Шпенглеру было трудно понять русских, поскольку он относил нас к «цветным» народам, наряду с южными испанцами, южными итальянцами, американскими неграми и индейцами. Подобная неразборчивость делает расовый дискурс невнятным. Для нас же он вполне обоснован данными физической антропологии и геногеографии. Мы знаем о родственных и неродственных народах достаточно, чтобы понимать, что наше собственное родство (народ) находится под угрозой, которую олигархия создает своим стремлением заселить Россию рабами – переселенцами-инородцами, враждебными русским уже в силу их расовой замкнутости и неготовности к ассимиляции.
Культурные установки сильной расы выражены, прежде всего, в семейной среде и имеют прямое отношение к демографии и «народности» - памяти о родстве, о родовой и семейной традиции. «Женщина сильной расы желает быть не “спутницей” или “возлюбленной”, но матерью, и матерью не одного ребенка в качестве игрушки или средства времяпрепровождения, но многих. Гордость многодетностью и понимание бесплодия как ужаснейшего проклятья, какое только может обрушиться на женщину; а через нее и на весь род, говорят об инстинкте сильной расы». «Мужчина хочет иметь толковых сыновей, которые смогли бы после его смерти продолжить и прославить в будущем его имя и дела, подобно тому, как он сам воспринимает себя наследником имени и дел своих предков». Европейские народы все это стремительно утрачивают. Носителей расового мировоззрения остаются единицы. И это говорит о скорой и масштабной катастрофе, которую, быть может, некому будет распознать и оценить, а тем более - остановить. У России пока остается шанс.
Колониальное господство Белого мира было обусловлено не только мощью его вооружений, но также и социальной организацией и аристократизмом экспедиционных корпусов, покоряющих дальние страны. Теперь, когда инородцы разбрелись по странам Белого мира, они столкнулись с массами – только же жалкими в своих жизненных установках, что и массы в «цветных» странах. Криминализация мигрантов выделила среди них протоваристократический слой, который оправдывает насилие против «белых» и поручает криминальным бандам не только убийство и грабеж, но и ритуальное унижение. Русские, утратив родовую аристократию, потеряв в гражданской войне криминальных кланом наиболее агрессивный и деятельный слой аналогичной протоэлиты, оказались совершенно беззащитны перед бандами инородцев. Прежний расчет на оборонительную функцию государства сегодня наивен, а конкурировать с этническими бандами на их поле невозможно – государство заодно с ними.
Шпенглер предупреждает: «Цветные – не пацифисты. Они не держатся за жизнь, единственной ценностью которой является ее продолжительность. Они подберут меч, если мы его отбросим. Когда-то они боялись белого, теперь они его презирают. Это мнение можно прочесть в их глазах, если белые мужчины и женщины ведут себя перед ними так, как они это делают у себя дома или в самых цветных странах. Когда-то наша мощь приводила их в ужас, как первые римские легионы – германцев. Сегодня, когда они сами стали силой, их таинственная душа, которую нам никогда не понять, выпрямляется и смотрит на белых свысока, как на нечто вчерашнее».
Русский человек все это видит вокруг себя – в особенности, когда правящий режим превращает выходцев с Кавказа и из Средней Азии в своеобразные эскадроны смерти, которые убивают и унижают русских при попустительстве и покровительстве властей, стоящих на антирусских позициях. Инорасовые группы в традиционно-русских землях совсем не чувствуют себя гостями. Снабдив их своим покровительством, олигархия и включенные в нее этнократические кланы дают сигналы к атакам против русских. Русские «люди расы» (аристократия рода) при этом подлежат репрессированию во всех сферах жизни.
Мы живем в ситуации, которая до мелочей описана Шпенглером. Нюансы можно опустить. Совпадение есть в главном. Мы просто на время отвлеклись от «заката Европы», потому что наши внимание сковали вопросы послевоенного устройства мира, а наши надежды, казалось, быстро и эффективно удовлетворить прогресс в науке и технике. Но в начале ХХI века все очень похоже на начало ХХ века: «Имеет ли сегодня хоть один человек белой расы представление о том, что происходит вокруг на планете? О размере опасности, которая нависла над всеми белыми народами и угрожает им? Я говорю не об образованной или необразованной толпе наших городов, этих читателях газет, этом стаде животных с избирательными правами, где избиратели и избранники уже давно не отличаются друг от друга по уровню. Речь идет о ведущих слоях белых наций, если таковые еще не совсем уничтожены, о государственных мужах, если таковые еще имеются, о настоящих вождях в политике и экономике, в армии и мысли. Смотрит ли кто-нибудь дальше этих лет, дальше своей части света, своей страны, дальше узкого круга своей деятельности?»
Нет, узость взгляда остается. В прошлом веке это привело к мировым войнам и краху силового господства Запада над миром. В нынешнем веке сам Запад погружается в небытие, обманывая себя благосостоянием и формальным владением огромными материальными ценностями. Европейское человечество растворяется на глазах. Человек христианской цивилизации оказывается в ничтожном меньшинстве. Пока весь ХХ век европейские государства воевали между собой, а внутри государств войну на уничтожение вели партии, началась революция иного типа: «нападение на белых в целом со стороны всей массы цветного населения Земли, медленно осознающего свою общность». Белое человечество, возможно, доживает свой последний век, не в силах отбросить гибельные для него социальные догматы.
Может ли русский народа спасти хотя бы себя? Расовый дискурс нам навязан актуальным положением русской нации. Он необходим нам как способ понять, как избавиться от духовной и телесной расовой дискриминации. Если он разовьется, это будет средство подавление русофобии.
Русская идея, как бы мы ее ни формулировали, невыразима вне расового дискурса. Русская идея отражает и выражает инстинкт расы, нации, рода. Это совокупность духовных, душевных и телесных качеств, проявляемых лучшими представителями расы и нации. Народ в расовом смысле – это не усредненный тип, а лидирующий, лучший. Народ – не глупая сумма индивидов. Народ познается по образцам, близким к идеальным типам, которые таковыми определяет народный инстинкт. Народ чувствует сам себя как цель. Ведущие умы нации также видят его как идеальную цель, но соотносят эту цель со всем национальным опытом и выражают этот опыт в новых задачах, в воле к власти и высокой судьбе. Русские святые концентрируют самые высшие смыслы русского бытия, отчего народ становится «богоносцем» - не сам по себе, а в своих святых.
Русские только в самых маргинальных слоях могут проявлять расистские настроения. Но когда национальное достоинство русских ущемлено, не надо ждать от русских общечеловеческой отзывчивости или возвращения к интернационализму. Когда на русских взваливают вину за реальные и мнимые репрессии против целых народов, русские могут ответить только как националисты: клеветники должны быть поставлены на место; пока не обеспечены русские интересы и русское достоинство, интересы и достоинство других народов русских интересовать не могут.
Мы, русские от корня своего рода и от духовного настроя, унаследованного нами от предков, хотим быть исторической нацией, жить в истории, делать историю. Нам противостоят местечковые «русские», готовые к тому, что их род пресечется, с Россию заселят какие-то другие народы. Они уже вне истории.
Безродный Петрушка и возомнившие много о себе инородцы путаются под ногами русского народа и мутят его ощущение национальных целей и задач. Они лишают русских практичности, политической воли, телесной дисциплины, лишают нацию жизнеспособной формы существования. Космополитизм, дружба народов, общечеловеческие ценности во все времена были в России идеологией подрывных элементов. Они утверждаются ложными образцами успеха других народов, у которых берут только непригодное к использованию или неприемлемое для русских. Истинные механизмы успеха, которые ведомы русским не в меньшей мере, чем другим народам, напротив, скрываются и изобличаются как, якобы, порок русской истории. Нас пытаются сделать всемирными провинциалами, периферией ведущих цивилизаций и культур. Либералы и «левые» - безнадежные провинциалы.
В истории творится то же, что и во времена Шпенглера: «Форма мира изменяется сегодня по той же причине, что и тогда, под воздействием возникающей Римской Империи, не обращая внимания на волю и желание “большинства” и на число жертв, которые неизбежны при подобном решении. Но кто понимает это? Кто в состоянии это перенести? Кто считает счастье принять в этом участие? Это великое время, но тем ничтожнее люди. Они более не способны переносить трагедии – ни на сцене, ни в действительности. Они желают happy end’а пошлых романов, жалких и вымученных, как они сами. Но судьба, ввергнувшая их в эти десятилетия, берет их за шиворот и делает с ними все, что должно быть сделано, хотят они того или нет. Трусливая безопасность конца прошлого столетия заканчивается».
Страшное проклятье, возводимое против расы наиподлейшей частью общества, преследует цель новой мобилизации против «фашистской опасности». Этим занимаются и в Кремле, и среди публицистов «желтой прессы». Им нужны читатели и почитатели, а значит – общий враг. Расизм чудится им как лучший ужас для обывателя. Ведь каждый обыватель под руководством публицистов может отыскать в своей родословной «нечистоту» - кровные примеси от нерусских народов. Те, кого теперь называют расистами и «русскими фашистами», ничего подобного обывателю не предлагают. Напротив, они предлагают противоположное – искать русское родство и родовую солидарность.
Либеральные и «левые» политики и писатели, жаждут возбуждения расистских страстей: бунта смешанной крови против чистой. Они просто требуют, чтобы каждый искал в себе метиса, а найдя – обрушивался на потенциального противника со всей своей ненависть. Противника им в свое время укажут. Пока же буйство неподдельного негодования – удел пешечного фронта русофобов.
Последнее для русских чрезвычайно выгодно, поскольку враг либерала и «левака» - и есть настоящий русский, нашедший свою расу и понимающий кровное родство, кровную солидарность, не забывая о том, что дух руководит телом. Либеральное целеуказание для нанесения публицистических и правоохранительных ударов по «расистам» служит для русских хорошим подспорьем, чтобы знать, куда нужно идти, где намечено место сборки современной русской нации, где найти связников той незримой организации, которая будет по-настоящему бороться за власть, за суверенную Россию, за русскую Россию.
Если мы верно угадываем веяние времени, мы должны разделиться с призраком народа, витающим среди этих жалких существ, молящих только о спокойствии и безопасности. И самим стать народом, который возвращается в историю, сбрасывая ветхие одежды прежних эпох и опровергнутых доктрин. Прежде всего тех, которые пытаются опровергнуть ценность самого народа и значимость его целостности.


Справедливость, собственность, деньги
Шпенглер постоянно повторяет: противоположностью благородства является не бедность, а подлость. В России рубежа 80-90-х подлость повела людей. Не на митинги, куда ходили больше из любопытства. Подлость повела людей за наживой: кого в бандиты, кого в брокеры, кого за цветными фантиками биржевых бумаг. Массовая игра на деньги – вот образец подлости, охватившей нацию. Массы обманутых - итог торжества олигархии, поддержанной «вкладчиками» и «дольщиками» собственными накоплениями и голосами на выборах. Обманутые и обманщики – незримый альянс алчных натур против нации и государства. Даже испытав горечь обмана, не получив «жирного царства», эти натуры продолжают верить в магию свободы, иллюзию которой создает олигархия. Миф свободы, давно и всесторонне развенчанный лучшими умами человечества, вновь и вновь обнаруживается в движениях толп.
Что это была за свобода? Это слово «приобретает кровавый смысл эпохи заката. Под ним понимается свобода от всех связей культуры, от любого вида нравов и форм, от всех людей, чей жизненный уклад они в тупой ярости воспринимают как превосходящий их. Гордо и спокойно переносимая нищета, молчаливое исполнение обязанностей, самоотверженность в служении цели или убеждениям, величие в тяготах судьбы, верность, честь, ответственность, деловитость – все это является постоянным укором для “униженных и оскорбленных”».
Иллюзионисты от политики соблазняют толпу мыслью о равенстве, в котором сладострастно угадывается на возвышение до лучших, а оскорбление всего благородного – растаптывание аристократии и любого таланта. Равенство выдается как высший образец справедливости. На поверку оно оказывается неравенством, выраженным в единственном на этот случай придуманном факторе – материальном достатке и способностях к «относительно законному отъему денег у населения».
Шпенглер пишет: «Чем значительнее культура, тем больше она напоминает строение благородного животного или растительного тела, тем сильнее отличаются друг от друга образующие его элементы; отличаются, но не противостоят друг другу, ибо противоречие вносится рассудком. Ни один дельный батрак не пытается рассматривать крестьянина как равного себе, и любой артельный староста, который что-то собой представляет, не потерпит панибратского тона со стороны необученных рабочих. Это естественное понимание человеческих отношений. “Равные права” противоречат природе, это признак вырождения состарившихся обществ, начало их неизбежного распада. Интеллектуальной тупостью является стремление заменить чем-то иным общественное устройство, складывающееся столетиями и скрепленное традицией. Нельзя заменить жизнь чем-то иным. За жизнью следует только смерть».
С чем идут против собственной страны те, кто считает признаком культурности чужеродные образцы? Они идут с мыслью о благотворности уничтожения России. Прежде всего – ее культуры. Для них «культура в ее превосходстве – это враг. Если ее творения трудно понять и внутренне освоить, потому что они “не для всех”, то их необходимо уничтожить». Равенство, в конце концов, воплощается в похабности, от которой даже ее насадители начинают воротить нос. Дурно пахнущий результат, тем не менее, является для них единственно возможным. И все, что они могут предложить, - вновь вернуться в момент торжества чужебесия и вновь пройти от него путь ко всеобщей похабщине.
«Такова тенденция нигилизма: никто не думает о том, чтобы поднять массы до высоты настоящей культуры; это хлопотно и неудобно, возможно, отсутствуют и определенные предпосылки. Напротив – строение общества должно быть выровнено до уровня сброда. Должно царить всеобщее равенство: все должно быть одинаково пошлым. (…) Превосходство, манеры, вкус, любой вид внутренней иерархии являются преступлениями. Этические, религиозные и национальные идеи, брак ради детей, семья и государственный суверенитет кажутся старомодными и реакционными».
Шпенглер видел лишь начало этого процесса в своей стране и в европейской цивилизации. Мы у себя видим апофеоз нигилизма, насаждаемого самой властью и приближенными властью «деятелями» всех направлений жизни – политического, общественного, культурного, религиозного. В этом Россия лишь заимствует у Запада. Уникальность большевизма оказывается фикцией. Запад не отражает иного пути, не представляет альтернативы большевизму. «Большевизм не угрожает нам, он уже овладел нами. Его равенство – это уравнивание народа со сбродом, его свобода – это освобождение от культуры и общества».
«Активный либерализм последовательно прогрессирует от якобинства к большевизму». Точно так же верно и обратное: большевизм рано или поздно обращается в либерализм. Потому что «либерализм является формой, с помощью которой больное общество пытается покончить с собой». И это удается: государство живет без общества. Остаются какие-то очаги культурной жизни, на которые только и можно рассчитывать, если мыслить о возрождении Отечества, о восстановлении его из культурной разрухи.
Выродившиеся элементы, «люди, у которых вместо здоровой расы только разглагольствования о правах и жажда мстить за свою неудачную жизнь; главной частью их тела является рот. Это сброд больших городов, собственно чернь, дно во всех смыслах, которое повсюду организуется по принципу сознательного противостояния большому и благородному миру, объединяясь в своей ненависти к нему».
Коммунистический режим не искал иного пути, чем тот, который видел на Западе. Номенклатура использовала романтические лозунги марксизма и революционный символизм лишь для оболванивания масс, а сама была типичной олигархией, все более родственной олигархии зарубежной. В конце концов, олигархии внешне оппозиционных режимов воссоединились. А городская чернь получила возможность отомстить своей собственной стране за то, что ей не предоставили «светлого будущего», которое мыслилось поверхностно образованными слоями как «жирное царство». Сброд мегаполисов образовался вовсе не пролетариями, а интеллигенцией, у которой в моде было все нерусское, а также русофобская клевета на свое Отечество. Введена Горбачевым «гласность» позволила беспочвенным слоям отработанные на кухнях измышления выплеснуть на страницы массовых изданий. Десятилетиями накопленная клевета вперемежку с зернами правды, обрушилась на народ и утопила его рассудок.
Чернь в своей зависти вынашивает идею мести и удовлетворения своей страсти к потреблению. Дележ собственности, в котором все ценное будет затоптано, а захвачено только то, что может быть немедленно потреблено. Выход толпы на авансцену истории – это либо тяжкая болезнь нации, либо ее гибель. Культурная деградация прямо сказывается на хозяйственной жизни. «Если больше не существует человека культуры, которого считают роскошью просто излишеством, то остается только простой труд, выполнить который сможет каждый». «Существует такой труд, к которому нужно иметь внутреннее призвание, и существует другой, которым занимаются потому, что больше ничего не умеют, а выживать надо. Есть такой труд, на который способны лишь очень немногие люди высокого ранга, а есть другой, вся цель которого состоит в его длительности и количестве».
Пока индустриализация требовала только простого труда, технический прогресс скрадывал культурную деградацию. Как только высокие технологии вышли на первый план, выяснилось, что для творческих натур придется создавать резервации с высоким уровнем потребления. Иначе олигархии нечего будет бросать в алчные глотки толп. Там, где подобные резервации образовались, технический прогресс продолжился. Там, где алчность олигархии не знает границ, он полностью прекратился. Россия – одна из периферийных зон мировой олигархии, где ей ничего не жалко. Интеллект вывозится и работает в западных резервациях, а массам вычищают мозг с помощью пропаганды. «Нижние слои кормят только индустрию развлечений, “circenses”, сегодня, как и в Древнем Риме».
Олигархия извращает понятие собственности так, что она не может не стать предметом вожделения и смыслом жизни социальных «низов». Тем самым имитируется «классовый конфликт», который в действительности является возней мелких страстей по поводу денег.
Изначальное понимание собственности не связано с деньгами. Оно олицетворяло реальное доминирование, «обладание расой». «Истинная собственность есть душа и уже вследствие этого – истинная культура. Было бы каким-то недоразумением или надругательством измерять ее меркой денег. Делить ее после смерти владельца – своего рода убийство». Гибель европейской аристократии связана с дележом. Делимое непременно должно было получить денежное выражение, а вместе с ним, теряя важные свойства наследования, приобретать свойство делимости. Так денежные отношения разрушили понятие о справедливости как воплощения идеи ранга и родового достоинства. Пересчитывая собственность в денежном счете, общество становится неимущим – владеющим только деньгами и их заменителями. А от этого – несправедливым.
«Подлинное имущество есть то, с чем человек срастается внутренне – как германский воин со своим оружием, которое он забирает с собой в могилу в качестве собственности, или как крестьянин со своим двором, на котором трудись еще его предки, или как купец старого стиля со своей фирмой, носящей его имя, или как истинный ремесленник со своей мастерской и своей профессией – то, ценность чего для владельца не может быть выражена в деньгах, но состоит в привязанности, разрушение которой касается самой жизни. Поэтому-то истинная “собственность” в глубоком смысле всегда недвижима. Она привязана к владельцу. Она состоит из вещей, а не “вложена” в них как обычное состояние, поддающееся лишь количественному выражению и по сути лишенное всякого происхождения. Поэтому набирающие силы семейства всегда стремятся к землевладению как первоначальной форме недвижимого имущества, а теряющие силу превращают свои земельные владения в наличные деньги».
Возвращение к земле – путь не только русской и мировой цивилизации. Экономика чадящих труб отходит в прошлое. Уже виден предел нефтегазовой энергетики. Мегаполисы вымрут. Их уничтожат технологические катастрофы и упадок нравов. Те народы, которые первыми начнут возвращаться к земле и массово освоят биотехнологии и генную инженерию, а также породят новую аристократию земельных собственников, завоюют будущее.
Большой город населен людьми, по большей части лишенными чувства Родины и даже чувства семьи. В каменных джунглях растворяются естественные расовые инстинкты, вместе с модой на бездетность обрываются родовые линии, деградирует национальная культура. Русские без русского простора, без русской природы быстро вырождаются и приобретают склонность к метисации и упоению пороками. Идеал цивилизации мегаполисов – скученность, искусственная среда, постепенно становящаяся трущобой, и запустенье страны вне сверхкрупных городов. Русское пространство ожидает новой русской экспансии – заселения страны русскими людьми, которым есть что дать земле и что взять от нее.
Русский город всегда был большим селом, группой усадеб, рабочим поселком, ярмарочным центром, крепостью, государственной резиденцией. Мегаполис – нерусский город. В нем все русское может либо вымирать, либо фальсифицироваться. Поэтому русское будущее будет обеспечено только переселением русских в приемлемую для них среду обитания.
Земля требует хозяина. Современные агропромышленные технологии не терпят дилетантства. Фермерство – это не труд крошечной семьи. Даже при условии оснащенности современной техникой, сельское предприятие – это не семейное подворье. Русской семье предстоит пройти еще очень большой путь, чтобы вновь стать производительной силой и включить в себя три-четыре поколения. Пока в русское семье слишком мало дисциплины, которой противостоит еще и либеральная власть, разлагающая любые связи между людьми, а семейные – в первую очередь. Родовое владение землей поначалу не может иметь никакого экономического выражения. Оно воспроизводит народ, а не пропитание для него.
Сельские трудовые ресурсы также требуют многих лет восстановления и воспитывающих усилий настоящих хозяев земли – настолько разрушена сельская трудовая этика повседневным пьянством, воровством, бескультурьем и неэквивалентным обменом с городом. Поэтому агропромышленная  организация труда требует подчинения воле организатора – частного хозяина, для которого его дело важнее всего в жизни. Не прибыль, а производящее предприятие – вот ориентир настоящего хозяина. Организация сбыта сельхозпродукции и внедрение самых совершенных технологий – ключевая задача русского национального государства. Так национальный интерес и частная инициатива создадут органичное единство, а оно даст расширенное воспроизводство нации, избавив ее от колоссального расточительства либеральной экономики и бесплодных экспериментов социалистической уравниловки.
«Воля к собственности» теперь может воплотиться только в самом малом – в частном доме, клочке земли при нем, крохотной фирме. Восстановить справедливость и вернуть людям собственность – задача политическая. Она должная иметь целью уничтожение либерального законодательства: ограничить функции денег, вернуть неделимую собственность семьи, восстановить обязанности, возникающие по родству. Тем самым в праве может быть воплощена идея родового бессмертия. Народ – это связанные родством большие семьи. В семейном достоянии воплощается историческая миссия и содержится стимул стремиться к продолжению своего дела в потомках, увековечиться в созданных культурных ценностях, никак не связанных с денежными расчетами. «Идея наследовании, заключенная в бытии каждого крестьянского двора, каждой мастерской, каждой старой фирмы, наследственных профессий, и нашедшая свое высшее и символическое выражение в наследственной монархии, свидетельствует о силе расового инстинкта. Социализм не только нападает на него, но уже самим своим наличием символизирует его гибель».
Понятия «рынок», «цена», «товар» в справедливом обществе не определяют ценности, являясь лишь техническими и обслуживающими узкий сектор деятельности – где рассчитывают и учитывают движение материальных ценностей. Справедливо, когда Семья, Народ, Родина – выше всяких денежных расчетов. Их воплощение в культуре и праве – высокий статус рода, родового имущества, родственности, а также ранга и иерархии.


Чужая система и задачи Русской партии
В парламентской форме республика опозорена навсегда. Парламенту в Европе уже никогда не будут доверять, выборы больше никто в здравом уме не признает выражением воли нации. Ибо «современная республика есть не что иное, как руины монархии, которая отреклась от самой себя». На руинах жить невозможно. Поэтому парламент всегда будет обособлен от народа, будет жить свой собственной жизнью и быть объектом всевозможных порицаний.
Фикция нашего парламента очевидна - в нем нет даже интеллектуальной дуэли, ради которой он и создавался. Решения принимаются вне публично заявленных аргументов. Ибо олигархия никогда не сможет заявить свои цели и интересы открыто – настолько они бесстыдны. Отошли в прошлое даже драки и перебранки. Это не место для дискуссий. Потому что во главу парламента олигархия поставила посредственности. Эти серые выкормыши системы организуют процедуру в силу своего невежества, не имея даже зачатков представления о стратегии законотворчества и его последствиях.
Избиратель готов уважать депутата, который решает конкретные проблемы и представляет народ в отношениях с чиновником. Но избиратель не будет сочувствовать парламентской работе, которую видит в лучшем случае скандал, скрывающий пустоту, как бесплодную рутину. В худшем случае нет и скандала. Либеральный парламент имитирует бесплодность, бессмысленность, формализм, полностью аналогичный коммунистическому.
России нет надобности в перманентной и ползучей революции с бунтами «посредством избирательных бюллетеней». Не нужна России и публичная парламентская дуэль, которая может быть только низкопробным шоу. Нужна публичная дискуссия профессионалов и для профессионалов, в худшем случае – для заинтересованных активистов общественных движений, сформированных по корпоративному и сословному принципу. Заморочить голову избирателю в каком-нибудь ток-шоу «лицом к городу» или «лицом к деревне» чиновнику несложно. Куда сложнее отвечать на вопросы информированных профессионалов, находящихся вне власти чиновника и выступающего от имени общественного объединения.
Народу нужно представительство разных точек зрения на решение ключевых проблем современности. Но не в форме межфракционных склок. Фракционная дисциплина в данном случае входит в противоречие с интересами того, кто посылает во власть своих представителей. Дискуссия должна вестись там, где принимаются окончательные решения. Иначе плодотворной дискуссии не будет – мы в достаточной мере могли в этом убедиться и при советской системе, и при сменившей ее либеральной.
Государство не может жить без народного представительства. Парламентаризм к такому представительству не имеет почти никакого отношения. Профессиональный политик только имитирует следование интересам народа и за счет народа ведет беспрерывную кампанию для победы на очередных выборах, где стремится подтвердить свой статус - статус производителя политических фикций.
Советская система имела позитивное зерно, поскольку исполнители следовали воле народного представительства. Увы, само народное представительство было фальшивым, следуя на самом деле интересу партийных функционеров и воспроизводя убогие штампы марксистской пропаганды вместо подробного обсуждения проблем страны.
Навязанная русским система разделения властей пришла в нашу жизнь вместе с идеологическим диктатом либералов. Принцип, по которому жили несколько европейских стран, оказался неправильно понятым и неверно воплощенным. Власть расползалась по различным государственным институтам, которые схватываются на авансцене и договариваются за кулисами. До тех пор, пока среди них не выделился суверен – президентская власть, постепенно превратившая все прочие «власти» в фикции, а вовсе не собравшая их воедино. И этот суверен по либеральному сценарию пришел к большевистской идее тирании партийной секты, во главе партии, играющей роль фасада. При слабом суверене грызня партий и властных «ветвей» изжита быть не может. При сильном суверене его самозванство и произвол убивает страну.
Партия – самый похабный признак нашей жизни. «Появляются люди, которые называют себя “представителями” народа и предлагают себя в качестве таковых. Они вовсе не собираются “служить народу”, они хотят использовать народ в своих более или менее грязных целях, самой безобидной из которых является утверждение тщеславия. Они борются с силой традиции, чтобы занять ее место. Они борются с государственным порядком, поскольку он препятствует методам их деятельности. Они борются  с любым видом авторитета, потому что не хотят быть ответственными ни перед кем и сами избегают всякой ответственности».
Русская власть должна покончить с партиями и с фикцией парламентаризма. Но для этого нужно объединение русских. В широкое и разностороннее движение и в партию со строго выверенной идеологией. В партию – могильщика всяких партий.
Партии не создаются на рок-концертах или среди масс футбольных болельщиков. Там создаются только фикции – любимое детище олигархии. Будучи сама фиктивным государством, она создает фиктивную политику. Русским партия нужно только в течение краткого периода. Но это не должна быть партия-толпа, это должна быть партия-армия. Членство в партии – та же служба, которая в дальнейшем составит русское государство. Это практика службы и подготовка к службе. Не за чин, не за жалование. За Русь-матушку. Кто сможет так служить – без чина и жалования, тот того и другого достоин.
Русская партия должна пройти по пути большевиков только в одном – в организации надзора за старыми специалистами. Мы должны быть и специалистами, и комиссарами. Где у русских не достанет специалистов, должны появиться комиссары, которые быстро освоят то, что необходимо будет русскому государству. Поэтому партия – кадровая школа, где каждый может проверить, чего он стоит как организатор или пропагандист. И по заслугам ожидать кадровой перспективы.
Партия для русских – это еще и «ежедневный плебисцит». Она может управляться только в силу пронизывающего партию авторитета вождей разных рангов. Партийная масса выдвигает и оценивает своих вождей, а вожди требуют от партийной массы строгой дисциплины и творческого порыва. За массой – решение о руководстве и оценка его работы, за вождями – повеление в текущих делах.
Свободными людьми управлять значительно труднее, чем рабами и замороченным сознанием. Русская партия – это не организация, в которой все находятся на побегушках у руководящих органов. Напротив, руководство служит, и только в меру успехов этого служения вправе требовать от партии повиновения.
Русская партия должна быть прототипом русского государства и тем принципиально отличаться от прочих партий. В ней – свободная лояльность, свободное подчинение авторитету, долг и ранг.
Как бы ни была в будущем организована политическая жизнь русской нации, она будет исходить их единства власти и ее иерархического устройства. Народное представительство получит законосовещательную функцию, и только на верхних этажах  иерархической пирамиды она станет осуществляться в порядке профессиональной деятельности. В остальных случаях народное представительство должно получить ведущие полномочия в сравнении с назначаемыми чиновниками. Губернии должны лишиться статуса политических субъектов, губернаторы стать лишь координаторами федеральных ведомств, а власть - распределится между местным самоуправлением и общегосударственной иерархией.
Законосовещательный статус народного представительства наилучшим образом сочетается с монархией. Династическая власть соединяет в себе все функции власти, а народное представительство, составленное из делегатов сословий, являет собой мнение «земли» - нации. Судебная, военная, правоохранительная и дипломатическая системы органично подчиняются монарху, прочие – назначенному им президенту или премьеру. Отчет правительство дает перед всесословным народным собранием, которое совещательно рассматривает законодательные акты и отчеты и апеллирует к монарху.
Шпенглер писал, что социализм по своей природе монархичен. Под социализмом он понимал то, что мы можем назвать «социальностью» - со всеми ее национальными особенностями. Социальность предполагает ведущую роль государства. Она возможна и без монархии, но требует особой тщательности при отборе верховного правителя – включая огромное количество разнообразных цензов. Разумеется, не может быть правителем тот, кто посвятил существенную часть своей жизни частным интересам, торговле или долгое время жил за рубежом, чей род запятнан преступлением или службой изменникам, кто недостаточно образован или недостаточно здоров. Существенными должны быть ограничения, связанные с идеологической позицией. Биография соискателя народного доверия должна быть безупречна во всех отношениях, а ее проверка проводиться задолго до всенародного волеизъявления. В идеале цензовая система для отбора во власть должна указывать на очень узкий круг лиц, а не понуждать к сбору подписей в поддержку кандидатов на президентский пост. Все подписные кампании организуются сегодня путем скупки подписей «голосующей скотины». Это широко известно. Цензовая система избавит народное представительство от скандальных разоблачений, ставших общенациональным позором.
Русская политическая стратегия должна предусмотреть уничтожение партийной системы и заменить межпартийную склоку, скрывающую деятельность антинациональных сил, институтами межсословного согласия. Внутренняя и внешняя политика России должны получить единственный субъект, единую суверенную волю, не раздробленную между партийными группировками, территориальными и этническими эгоизмами. Поэтому русские вожди должны пообещать народу, что снимут с него груз бесплодного парламентаризма и обманных избирательных процедур, полностью уничтожив партийную систему в тот же момент, когда русская партия придет к победе. Эта партия должна сразу же раствориться в новом народном представительстве и правительственных институтах.


Две тирании
Шпенглер утверждал, что конечный смысл всех конституций, республик, парламентаризма - диктатура буржуазии. «Но в действительности речь шла о диктатуре демагогов, которые хотели – отчасти из мести – уничтожить нации при помощи равномерно развращаемой массы, отчасти из жажды власти и желания сделать нации своими рабами».
В данном случае нам следует применять понятие «тирании» - беззаконной организации власти. Ибо «диктатура» - апофеоз законности, а не ее антипод. Поэтому мы противопоставляет национальную диктатуру двум вариантам «левой» тирании – либеральной и большевицкой.
Нет разницы в порядке мобилизации завистью между бандой пролетариев и бандой олигархов. И те, и другие преисполнены завистью к носителям высшей культуры, которая в традиционном обществе и в состоявшейся политической нации правит умами. Большевизм показал, как зависть может перерождаться в живодерство и кощунство. Олигархия в меньшей мере пользуется открытыми формами разложения массы, но с тем же живодерским сладострастием уничтожает все признаки культуры и государственного порядка, который ею не может быть понят иначе, чем препятствие к утверждению своей собственной утопии – тотальной власти денег, которые находятся в руках олигархов.
Чтобы имитировать законность, тирания имитирует политическую теорию. Марксизм оперирует фикциями. Он основан на частном исследовании совершенно нетипичного хозяйства. Шпенглер пишет: «“Рабочего класса” нет в политической структуре ни одного народа, ибо что общего имеют шахтер, матрос, подмастерье портного, металлист, официант, банковский служащий, батрак и дворник? Однако именно он становится политической действительностью, атакующей партией, раскалывающей все белые народы на два фронта, один из которых должен кормить армию партийных функционеров, митинговых ораторов, газетных писак и “народных представителей” и своей кровью обеспечивать их частные цели».
Соответственно, нет никакой «классовой борьбы» - в том понимании, которое демонстрировал Маркс. Его последователи заложили в этот термин совершенно иной смысл – закодированное оправдание террора. Идеал классовой борьбы, - утверждал Шпенглер, - это воля к пустоте. Это цель без будущего. Это программы уничтожения. В виде цели выступают утопии, предназначенные для духовного подкупа масс. Из развращенной массы выделяется сплоченный отряд разрушителей, который руководствуется не столько классовой ненавистью, сколько классовой завистью. «Ненависть предполагает молчаливое признание противника. Зависть – это косой взгляд снизу на нечто высшее, остающееся непонятным и недоступным, поэтому возникает желание унизить его, приравнять к себе, извалять в грязи и отбросить».
Два антипода национализма оправдываются противостоянием между собой не только в политике, но и в экономике: «…в 1840 году на подлинную, бесконечно сложную экономическую жизнь белых народов начинается смертоносное нападение с двух сторон: гильдия торговцев деньгами, спекулянтов и крупных финансистов проникает в нее с помощью акций, кредитов, наблюдательных советов и подчиняет своим целям и интересам профессиональное руководство предприятий, в котором много бывших рабочих, достигших руководящих должностей благодаря своим стараниям и талантам. Подлинный руководитель экономики становится рабом финансиста. Он трудится над развитием фабрики, в то время как она может в один прекрасный момент стать банкротом в результате биржевой спекуляции, о которой он ничего не знает. Снизу же организм экономики медленно, но верно разрушается профсоюзом рабочих вождей. Теоретическим оружием одних является ученая “либеральная политэкономия”, формирующая общественное мнение по экономическим вопросам и вмешивающаяся в законодательство со своими советами и установлениями. Теоретическим оружием других является Коммунистический манифест, на основе которого левые партии всех парламентов также вторгаются в законодательство. Обе силы представляют собой принцип “интернационала”, совершенно нигилистический и негативный: он направлен против исторических, ограничивающих форм – всякая форма, всякий вид всегда значит ограничение – наций, государства, национальной экономики, суммой которых и является “мировая экономика”. Эти формы препятствуют реализации намерений финансовых воротил и профессиональных революционеров. Поэтому они отвергаются и подлежат уничтожению».
Шпенглер с крайним пренебрежением относился ко всем «левым» партиям: «Сегодня отвращение вызывают все либеральные и социалистические партии, все виды народничества, постоянно компрометирующего свой объект, все, что выступает в массовом порядке и жаждет сказать свое слово». «Стремление избавиться от собственной воли, спрятаться в ленивом большинстве, счастье рабской души не иметь забот господина – здесь все это прикрыто красивыми словами. Романтика никчемности! Апофеоз стадного чувства! Последнее средство идеализации собственного страха перед ответственностью!»
Социализм Шпенглер называет капитализмом низшего класса. Рабочий социализм, по его мысли, имеет английское происхождение и возникает, как полагает Шпенглер, около 1840 года вместе с доминированием акционерного капитала, который несет в себе порок безродности. С тех пор «“белый” большевизм является капитализмом снизу, капитализмом заработной платны, так же как спекулятивный финансовый капитал по своим методикам является социализмом сверху, социализмом биржи. Оба имеют одни и те же духовные корни в мышлении деньгами, торговле деньгами на брусчатке мировых городов – и неважно, идет ли речь о размере заработной платы или о прибыли от биржевых операций. Между экономически либерализмом и социализмом не существует противоречия». Производство становится, с одной стороны, «безвольным объектом биржевых спекуляций», с другой – подчиняется капризам профсоюзных вождей и злобной зависти работников низшей квалификации.
Мы видим, что Шпенглер отступает от своей концепции социализма как национального изобретения немцев, пригодного в основном только самим немцам. Теперь для него есть другой ориентир – аристократизм, в котором «социализм» присутствует только как принадлежность к «людям расы», «избранникам жизни». Масса асоциальна, олигархия – антинациональна. «Люди расы» - опора нации, ее стержень и олицетворение.
Аристократическая (прусская) идея в равной мере противостоит финансовому либерализму и рабочему социализму. «Для нее подозрительны массы  и большинство любого рода, все, что является “левым”. Прежде всего, она направлена против ослабления государства и его унизительного использования в экономических целях. Она является консервативной и “правой” и произрастает из первоначальных сил жизни, пока те еще имеются у нордических народов, из инстинкта власти и собственности, инстинкта собственности как власти, инстинкта наследования, плодовитости и семьи».
Семья, род, народ противостоят олигархии «леваков», а потому являются основными объектами тирании. Чтобы подавить родовое чувство, тирания изничтожает, прежде всего, аристократию. И строит правовую систему так, чтобы разнообразными социальными программами закрыть аристократическим натурам путь к образованию, собственности и власти.


Будущая война
Шпенглер видел в будущем признаки исторического процесса, который нам известен во всех исторических периодах: «воля сильного, здоровый инстинкт, раса, воля к собственности и власти; а над этим бездейственно развеваются мечты, которые навсегда останутся мечтами: справедливость, счастье и мир».
Будущее – это война. Либо русские будут воевать под знаменами Империи, либо им уготована участь брюзгливых нищих, укоряющих человечество за то, что оно не смогло уберечь их от несчастий и не дало им примитивных материальных условий жизни. Либо героический национализм и идея Империи, либо нищий, жалкий, подлый социализм.
Россия лишается больших социальных структур. В ней убито образование, убито здравоохранение, добивается культура и армия. Все делается так, чтобы русский национальный организм потерял способность к сопротивлению. В пределе – способность к войне против врага.
Россия распалась на местечки и регионы, а также на брошенных и преданных за рубежами РФ соотечественников. Мы повторяем раздробленность добисмарковской Германии: «люди заперлись в своих бесчисленных маленьких отчизнах и местечковых интересах, сопоставили мировую историю со своими горизонтом и мечтали, голодая и влача жалкое существование, о какой-то там заоблачной империи (Reich)…» Немцы стали единой нацией именно потому, что мечтали. И их мечта превратились в явление мировой значимости – немецкую философия.  У нас мечтания последний десятилетий не породили никакой философии. Потому что мы как народ перестали мечтать об Империи, стали равнодушны к мировой истории. Это старческая болезнь. Преодолеть ее могут только сильные натуры, которые навяжут другой стиль жизнь и вернут омолаживающую нацию мечту. Но прежде, надо выйти из всерусской распри, рвущей нас на части.
Почему русские так ненавидят русских и даже сражаются меж собой? Почему среди русских возможна гражданская война – вооруженная или сублимированная в грызне партий? Почему русский смысл размыкается на «красных» и «белых»? Откуда среди русских космополитизм, антиправославие, агрессия против своих? Почему русская страсть к «покою и воле» превратилась в конформизм, в пугливость перед лицом бесстыдной и слабой власти, в трусость от минимальной опасности?
В этих вопросах содержится признание текущей катастрофы, где переживаются и изживаются ложные идеи, дробившие русскую расу в течение ХХ века и добившие к концу века государство, на которое русские люди привыкли рассчитывать как на свое – пусть и не слишком милостивое. В катастрофе стерлось лицо русской нации, заместившееся мурлом гоголевского Петрушки – наглого холопа, обслуживающего отъявленного жулика. Гоголевский Чичиков – истинное лицо нынешней российской власти: при первом взгляде обаятельное; при наблюдении  – ни то, ни се; при внимательном рассмотрении – черт знает что. Русский Петрушка – «электорат» этой власти.
Петрушка вечно недоволен, но раболепен. Он ленив и услужлив одновременно. Он и подобострастен, и ворчлив. Он и дурак, и пройдоха. И вечно пьян – даже когда нужен хозяину. Петрушка для нерусской власти и единственный возможный спаситель, и погубитель. На него рассчитывают, но в своих расчетах наверняка ошибутся. Потому что Петрушка – сволочь, чернь, карикатура на человека. Пусть даже у него в кармане диплом о высшем образовании.
Крушение советского государства – высшее достижение Петрушки. Он с удовольствием смотрел, как «высшие стали низшими». Он целой толпой пришел улюлюкать, когда в 1993 году расстреливали избранный им же самим парламент. И сейчас, избрав Думу, Петрука все время переспрашивает: когда же их разгонят? И подобострастно интересуется: а кто же преемник нынешнего президента?
Чичиковский Петрушка с вороватым плюшкинским Прошкой – лучшее средство против русской расы. Он революционер, когда русофобам нужна глупость и пошлость толпы, он консерватор, когда русофобы востребуют «благонамеренность и аккуратность» обывателя. Толпа петрушек и прошек легко руководима отбросами интеллигенции, которым теперь предоставлена монополия на публичную болтовню.
Если англичанин отсек голову своему королю от хладнокровного расчета, француз – от кровавого сладострастия, то русский Петрушка кричал «Долой самодержавие!» из наглости, «на слабо», из подлой глумливости. Петрушка устроил праздник непослушания и отдал своего царя интернационалу инородцев, надеясь самому побыть зрителем на пиру Валтасара. Поплатился за это обильным кровопусканием и многолетней поркой, но так и не воспитался к государственной дисциплине. И через несколько поколений советский Петрушка был проучен также как имперский. И снова согласился на это ради удовольствия лицезреть пепелище собственного дома.
Гуманистические лозунги дали дорогу преступникам, дезертирам и пошлякам, прославившим свои гнусности в качестве борцов за демократию и «рыночные реформы». Вся «демократическая революция» - отвратительная нищета духа, торжество ничтожеств, прошек с петрушками. «Они кричат “Нет войне!”, не делают вести классовую борьбу. Они негодуют, когда казнят маньяка, но втайне получают удовольствие от  известия о смерти своего политического противника».
Мужественное осознание духа истории говорит нам: без мечты мы ничто, без Империи мы – ничтожество. Но все наши мечты о частном благополучии развеются. Мечта об империи не даст ничего каждому как частному лицу, но только всем вместе и каждому как части нации.
История человечества – это история государств, а история государств – это история войн. «Государство – это “пребывание в форме” для ведения настоящих и возможных  войн ради народного единства, им образованного и предстваленного. Если эта форма сильна, то уже как таковая имеет ценность победоносной войны, выигранной без оружия, одним весом имеющихся в ее распоряжении сил».
Только послевоенный мир придумал лицемерные миротворческие лозунги, продолжая воевать по всему свету.  Советская пропаганда добилась главного – развратила сознание масс, в которых утвердилась капитулянтская установка «лишь бы не было войны». А реальная политика шла своим чередом, о чем тайно знали «верхи». После краха советской системы кроме капитулянтства не осталось ничего. Война продолжалась, но без народа и без государства. Воевали из остатков национальной гордости отдельные генералы и офицеры. Солдат мог воевать, только если находились такие подвижники. Получив минимальное подкрепление расового инстинкта, русский солдат превращался в воина. В остальных случаях его сдавали в плен на позор и муку, а чаще всего – на безвестную смерть. Так было в «горячих точках», в распадавшихся союзных республиках, в Чечне.
Война – не столько беда, сколько испытание для народа. Русский народ на пороге веков не прошел испытание войной. Он так и не смог раздавить чеченский мятеж. И мятеж расползся по всей стране. Русское дело, без которого нам не выжить, состоит в подавлении метастаз этого мятежа – чеченского рэкета, чеченских торгово-посредических кланов, чеченского бандитизма, чеченского захвата русских земель в предгорьях Кавказа. Русское дело состоит также и в том, чтобы дать чеченцам шанс достойного служения России. Как и любому инородцу, выдавившему из себя рабскую ненависть к русским и готовому жить в русской России со всей полнотой прав и обязанностей гражданина.
Война не прекращается. Все формы борьбы человека против сил, стремящихся утащить его в небытие, стереть его память, сломать его духовно представляют собой аналог войны. Война как вооруженное столкновение народов – лишь продолжение той войны, которую каждый из нас ведет в своей собственной душе, в своей повседневной жизни. «Всякий, кто действует, подвергает себя опасности. Сама жизнь есть опасность. Но тот, кто связал судьбу государств и наций со своей собственной судьбой, тот должен идти навстречу этим опасностям, прямо смотря им в лицо». «Немногие могут вынести длительную войну без душевного разложения, длительный мир не выносит никто». Русским придется воевать. Наш век еще получит свою большую войну. И мы должны успеть к ней подготовиться. Мир готовится к схватке за лидерство и право владеть мировыми ископаемыми ресурсами. Россия не останется в стороне – на ее территории недра хранят огромные богатства. Поэтому Россия сохранится как суверенное государство только если сможет противостоять сильнейшим державам мира во всех формах военного и невоенного столкновения с их интересами.
Тотальность современной войны состоит не только в том, то она захватывает каждого жителя страны, но и в том, что она захватывает все стороны его жизни. Только государство способно разоружить внутреннего врага, вырвав у него ядовитое жало средств информации. Как только СМИ из антирусских станут русскими, мы вернем сознание граждан к нормальному состоянию. Расовый инстинкт будет раскрепощен и облагорожен национальным мифом, национальной культурой, русским смыслом бытия.


Проект будущего не взять взаймы
Психологический настрой многих русских интеллектуалов и политиков – восторг по поводу самих себя. Иногда он распространяется на в меру лукавых приверженцев, ожидающих какого-то прибытка от поддержания иллюзии значимости патрона. Но дальше этого круга воодушевление не распространяется. Почему? Потому что все упирается в частную судьбу «вождя», а не раскрывается в целях за пределами не только его жизни, но и жизни нескольких поколений. Будь даже вождь столь успешен, что судьба его – быть вознесенным на вершину власти. Что толку в восторгах публики, если Россия погибнет?
Только проект будущего оправдывает претензию на лидерство. Причем такой, от которого ни вождь, ни даже современные ему поколения не смогут вкусить ничего исключительно для себя. Если поколение думает, что выдвигает вождя только для своей выгоды, то последующие поколения непременно проклянут предшественников, а вождь его будет определен как распоследний негодяй. В любом случае не быть ему символом национального единства, бесспорным авторитетом для потомков.
Русские постоянно и катастрофически ошибаются на счет своих вождей. Последние ошибки – Горбачев, Ельцин и Путин. Они ужасны тем, что показывают: за годы коммунистической власти у народа отбито чутье на фальшь. В результате – вместо возрождения страны получили национальную катастрофу, «Веймарскую Россию».  Как писал Шпенглер, «к власти приходят элементы, рассматривающие упоение властью в качестве результата и стремящиеся увековечить состояние, которое возможно лишь на мгновение. Верные мысли доводятся фанатиками до абсурда. То, что сулило стать началом величия, оборачивается трагедией или комедией».
Пока в народе не наладится чутье, он будет одновременно и скептичен в отношении своего будущего, и восторжен в отношении начальства. Это участь раба, черта увядающей нации. Шанс вновь стать молодым народом для нас – нащупать в предзакатных сумерках и выдвинуть вперед людей, сохранивших инстинктивное понимание правды. «Лишь то, что мы имеем в крови от наших отцов – идеи без слов, - есть прочный фундамент великого будущего». Если голос «крови» не слышен, то сначала заканчивается величие, а потом исчезает и будущее.
Русский социальный порядок может и должен исходить из русского социального инстинкта – расового архетипа, данного русским природой и воспитанного в длительной русской истории. Если англичанин строит свой социум сверху вниз – давлением беспощадной подчиняющей индивидуальности, если француз строит свое общество анархическим неподчинением, равенством индивидов в свободе – снизу вверх, то русскому стоит поучиться у прусской системы: строить русский порядок из принципа службы, служения.
Современные немцы вряд ли способны нас научить – они так и не смогли остановиться в процессе денацификации, доведя его до полного абсурда. Примерно так нам навязывают дерусификацию России. В этом смысле немцам еще труднее, чем русским вернуться к естественному порядку своей государственности и выскользнуть из омертвляющего проекта единой Европы и единого мира. Немцы уже позабыли свою философию, поминая разве что Канта. Русские немецкую философию знают как никакую другую – до последнего времени даже лучше, чем русскую. Тут помог марксистский критицизм, объявивший «войну немецким порядкам» прежде всего в философии.
Национал-социализм, следует напомнить, немецкую философию не принял. Точнее, немецкая философия его отвергла – как торжество ничтожеств, как фальшивку, как «левачество». Мы должны сделать то же самое. Нам пригодна от немцев философия, которую мы наполним русскими смыслами, а не гитлеризм. Нам интересно пруссачество как образец аристократизма, а не заунывная послевоенная социал-демократия или христианский социализм, так и не нашедшие между собой никаких существенных различий.
Прусский принцип службы в полной мере годится для мобилизации русского государствостроительного инстинкта. Шпенглер так сформулировал задание для ведущего слоя: «Чтобы служить идее, нужно управлять самим собой, нужно быть готовым к внутренним жертвам по убеждению». Нужно быть живым примером, образцом нравственной самодисциплины. И не рассчитывать на многословие и принуждение.
Если для немца идеал верховного властителя – первый слуга своего государства, то для русских властитель не слуга, а верховный арбитр, природный судья. Как только правитель становится слугой, он подвергается опасности перепутать службу с обслуживанием. Именно так произошло в России, когда государственная служба в сочетании с английской идеей свободного рынка превратила чиновника в обслуживающий персонал, который делает «свой бизнес», предоставляя услуги. Он – «чиновник, нанятый на срок». То есть, лицо с ограниченной ответственностью, использующее полномочия лишь для собственной выгоды.
Библейская истина «хочешь быть первым, стань слугой всем» подходила для немецких императоров, но не годится русскому монарху. Ему не нужно ничего хотеть, у него есть все – миссия верховного судьи. Остальным надо служить – «слуга царю, отец солдатам». Но стать ли при этом все гражданам чиновниками? Эта перспектива кажется отталкивающей, пока смотришь на сегодняшних чиновников. Если же спросить иначе: могут ли все граждане стать солдатами? Тогда ответ более понятен. Каждый полностью дееспособный гражданин может стать солдатом, а в определенных условиях обязан это сделать. Значит, в идеале русские могут мечтать о государстве солдат, где гражданская и военная служба не слишком различаются.
Прусский инстинкт сообразен русскому в общем принципе и порядке: власть исходит от целого (народа, олицетворенного в суверене), часть (госаппарат, чиновник) служит целому. Русский инстинкт, как и прусский, не делит нацию на классы, но знает в ней сословно-корпоративные группы, отличные друг от друга не богатством, а типом службы. Кто не служит, да не имеет политических прав. А кто служит, да не имеет мотивов служить из выгоды себе.
Списанная почти буквально с французского образца и европейской Декларации прав человека ельцинская Конституция 1993 года никого к службе не побудила, поскольку оставила равнодушным к ее положениям не только народ, но и все сословие госчиновников, органы прокуратуры и весь судейский корпус. Конституция нужна чиновникам только как средство отрицания невыгодных для них изменений. К Конституции в позитивном ключе не апеллируют даже в парламентских дебатах (если нынешние формальности регламента Государственной Думы вообще можно называть дебатами).  Это чужая для нации декларация, формулы которой трактуются властями только в разрушительном ключе, никогда критично по отношению к правящему режиму.
Конституция России не нужна, она – лишь символ разрыва с собственным историческим прошлым. Ее некому защищать, потому что в ней нет ничего, что имело бы смысл для русских. Ритуальные манипуляции с парадными экземплярами Конституции опошляют ее в той же мере, что и повседневное пренебрежение. Поэтому Россия легко расстанется с Конституцией, оставив вместо нее ряд основных законов – о президенте, о правительстве, о парламенте, о суверенитете, о континуитете (правопродолжении), об основах внешней политики. Расставание с Конституцией должно стать для русских последним символическим ритуалом избавления от либерализма и социализма, торжественным шагом возвращения России к себе самой.
Шпенглер рассчитывал на инстинкт нации и даже идеи считал безотчетными устремлениями: «Идеал есть результат мышления, понятие или предложение, которое должно быть сформулировано, чтобы «иметь» идеал. Впоследствии оно быстро становится выражением, которое используют не задумываясь. Идеи же, напротив, бессловесны. Они редко или вообще не осознаются своими носителями и не могут формулироваться другими при помощь слов. Они должны наполняться картиной происходящего, описываться в своем осуществлении. Им невозможно дать определения. Они не имеют ничего общего с желаниями или целями. Они являются смутным стремлением, которое обретает в отдельной жизни гештальт и, подобно судьбе, превосходит ее и увлекает в каком-то одном направлении: идея Рима, идея крестовых походов, фаустовская идея стремления к бесконечному».
Русская политология не может позволить себе обойтись без нужных слов. Да и немецкая философия никак не обходится одними чувствованиями и описаниями без проникновения в суть исторических тенденций. Этим тенденциям все равно, что думает о них научный разум или что чувствуют по их поводу экзальтированные натуры. В шпенглеровском смысле «идея» - это эпохальная тенденция, которую угадывают уже после того, как она исчерпала свою энергию. Нам же нужны такие эпохальные идеи, которые предвкушают будущее и даже предопределяют его.


Восстать против зла
Может показаться, что русские уже смирились с тем, что над ними встала необоримая сила местной и мировой олигархии. Но это не так. Стоит из недр народа выйти по-настоящему выдающемуся человеку, и народ, втоптанный в грязь, восстанет. И на этот раз наверняка не бессмысленным бунтом. Просто русская масса отвернется от нынешних кумиров, а голые короли будут подняты на смех. Вероятнее всего русский вождь будет большим ироником. Он представит либеральную смуту такой, какова она есть – собранием анекдотов, в которых чванливые уродцы пытаются выдавать себя за важных персон. Вождь изобличит хлестаковщину «фитюлек», а его глубинная идея будет знанием о русской трагедии – смердяковщине и карамазовщине, бесах большевизма и либерализма.
Шпенглер пишет, что слабость революций обусловлена слабостью вождей, не способных ни к чему, кроме демагогии. Они не знают пути от партийного к государственному мышлению. «Все действительно великие вожди в истории движутся вправо, из какой бы глубины они ни поднимались: по этому признаку узнают прирожденных господ и властителей». «Можно опираться только на то, что выдерживает сопротивление. По такому подходу проверяется истинный вождь. Тот, что вышел из массы, должен хорошо понимать, что массы, большинство, партии не являются преданными сторонниками. Они хотят только привилегий. Они предают предводителя, как только он потребует жертв. От того, кто думает и чувствует исходя из массы, не останется в истории ничего, кроме репутации демагога. Здесь расходятся пути влево и вправо: демагог всегда живет в массе себе подобных. Рожденный для господства может использовать массу, но он презирает ее. Наиболее ожесточенную борьбу он ведет не с врагом, а с толпой своих слишком преданных друзей. Поэтому армии, а не партии, являются будущей формой власти, армии самоотверженных преданных людей…».
Шпенглер пишет: время радикально. Время не терпит компромиссов. Частный компромисс позитивен, когда вписывается в исторический процесс, становясь уступкой ему. «Центризм», под маску которого постоянно пытается спрятаться олигархия, - декларация ее полной несостоятельности, отсутствия стратегии. «Воля к середине есть старческое стремление к покою любой ценой, к швейцаризации наций, к историческому отречению, посредством которого надеются избежать ударов истории».
Молодая нация – это не власть незрелых юношей. Это власть людей, оснащенных живым умом и воображением, способных мечтать и действовать, пренебрегающих пустой болтовней и исполненных отвращения к бюрократическим процедурам и регалиям.
Юность может иметь старческие ухватки. В стареющей нации дряхлость молодежи еще более отвратительна, чем стариковская. «И сегодня опять появляются все те же вечные юноши, недозревшие, без какого-либо опыта или стремления к нему, но скорые на руку писать и говорить о политике, воодушевленные униформой и значками, с фанатичной верой в какую-нибудь теорию. Существует социальная романтика мечтательного коммунизма, политическая романтика, для которой дело – цифры на выборах и упоение от митингов, и экономическая романтика, которая следует за денежными теориями воспаленных мозгов без какого-либо знания внутренних форм реальной экономики».
Советский социализм сделал Россию индустриальной силами молодежи, но спас ее от гитлеровцев силами дореволюционных поколений. Этот всенародный героизм так и не был оценен по достоинству. Героические поколения, пожив до пенсионного возраста, превратились в попрошаек, а новая малочисленная молодежь лишилась перспектив раскрытия своих талантов. Власть оказалась в руках геронтократов – живых мертвецов. Преемники советской власти еще более усугубили позор поколения победителей, у которого отняли и страну, и славу, и родину. При всей помпезности празднования Победы, в этом празднике сегодня нет души, нет памяти. Молодежи этот праздник говорит только о праздности, о дне разрешенных патриотических эмоций.
Русская молодежь при торжествующем зле – олигархии - лишена жизненных перспектив, как лишены почета и уважения герои, подвижники и святые России. Прежде всего, потому что в либеральной системе образования сломана воля целого поколения. У молодежи сформированы извращенные взгляды на жизнь. С такими взглядами можно быть только несчастным. В условиях резкого сокращения численности молодежи (итог демографической политики коммунистов и либералов) произошла дискредитация представлений о роли труда и профессиональных навыков. Молодой человек теперь трудится ради зарплаты, а зарплату тратит на развлечения. Из его системы ценностей выпадает труд и семья – то, что формирует жизнь. Досуг ставится во главу угла. И не просто досуг, а досуг распущенных и развратных натур. Все меньше в досуге спорта, самообразования, продуктивного общения.
Русские верят в чудеса и знамения. Это органично для подвижных натур. Сидя на месте, мало увидишь чудесного и символичного. Но молодежи внушают, что настоящее чудо – это внезапно разбогатеть. То есть, либо выиграть в азартных играх или рекламных акциях, либо заключить сверхудачный контракт. Успех должен свалиться как снег на голову: получить сразу и все! Сказки о таком успехе усиленно распространяются либеральными СМИ, представляющими, что в успешных странах именно так и строится жизнь: американская мечта достигается, якобы, чудесным образом. Человек этими сказками уводится от реальности и прожигает свою жизнь, чтобы в конце концов оказаться совершенно разбитым нуждой и неудачей.
Русскому, чтобы противостоять злу, надо вернуть понимание труда и семьи как пожизненной задачи. Любой внезапный успех должен быть взят под подозрение. Игровой бизнес – отчаянно постыдное занятие, нажива на низменных страстях, развращение людей. Шоу-бизнес – не лучше. То и другое обслуживают деградацию нации. Либо этот род «предпринимательства» будет уничтожен, либо он уничтожит нацию. Спорт, образование, семья – вот главные ориентиры молодежи, а ориентир нации - молодежь. Так строится молодая нация.
Не богатство, а достаток – этически оправданная цель полноценного гражданина. Кто ставит себе целью разбогатеть, наверняка хочет только избавиться от труда и погрузиться в праздность. Соблазн стать рантье – это донациональный инстинкт. Молодого человека он обращает в старика, а в русском убивает все русское. Рантье, как и разбойник – «общечеловеки». Национальный организм строится понятием долга, а долг – в труде.  Русский успех – это успех мастера своего дела, а не стяжателя. Наше совокупное мастерство обеспечит материальный успех нации духовно богатых людей. Не успех одних за счет других, а успех национального целого.
Альтернативы мировоззрения принципиально несовместимы: тирания денег или диктатура нации, успех как добыча или успех как результат труда,  богатство или ранг как престиж, демагогия или авторитет как стержень политики. Молодая нация – это нация победителей, героев, подвижников. Все остальное – старческие ужимки вымирающего типа человека, лишенного «расы».
Русским для восстания против зла не нужны бунт и резня. Как писал Шпернглер, «великая страсть не может быть заменена ожесточением». Это будет ирония силы, которая перевернет ублюдочную иерархию и вновь поставит производителя над торговцем, промышленника над бухгалтером, сыщика над уголовником, политика над бюрократом, деятеля над болтуном, творца над эпигоном. Русское восстание будет возвратом к естественному состоянию – реваншем, реставрацией, реакцией.
Русский – природный националист. Иначе откуда бы взялась великая Империя? Откуда бы взялись силы победить мировые нашествия – от Наполеона до Гитлера? Его способен увлечь инстинкт крови – как только этот инстинкт откликнется на идею, уже живущую у него в душе. В душе и в теле русского – идея русского государства, русской Империи. Никакая другая идея не греет русскую душу, не призывает его к героизму.
Если француз –  прирожденный буржуа, немец – рабочий, то русский одновременно воин и пахарь. Русскому претит спекуляция денежными знаками, перепродажа готового товара, которую Генри Форд называл бесстыдной спекуляцией и узаконенным воровством. Русский ждет службы и подвига. Если его труд – не подвиг, то он лучше будет спать на печи. Если его армия – только шагистика и дедовщина, то он лучше «откосит» от такой армии. Русский готов умереть за Отечество, но служить негодяям – ни под каким видом. Не хочет русский служить антирусскому государству! Он и в торговлю ударился оттого, что это государство для него – чужое, а кровное родство сильно замутилось внутренней враждой.
Русские уже прочувствовали на себе расовый садизм объединенного сброда либералов, ведущих себя по отношению к России как враждебные инородцы. Многие из них изобличаются физиономически – настолько избороздил порок эти лица. Иные прямо бравируют своей нерусскостью – намеренно картавят, усиливают акцент, коверкают русский язык, особенно не по-русски оформляют себя в облике и поведении. Но главное – какой-то совершенно особенный бюрократический стиль, высокомерие, подчеркнутая самоуверенность, лукавство, неискренность. Именно такой стиль диктуется любому, даже самому незначительному, чиновнику действующей в России антирусской властью.
Русская натура – героическая. Она идет либо к смерти, либо к победе. И даже танатос Смуты у русских оборачивается жизнелюбием, становящимся в новую государственность. В нынешней Смуте русские могут и должны найти свою государственность, прогнав из власти либералов, как в свое время выгнали из московского Кремля польских оккупантов.
Для отдельного человека сегодня кажется совершенно невероятным собрать вокруг себя хотя бы небольшой пучок тех связей, которые соединяли бы его с русской нацией. Кажется невозможным противостоять наркозу средств информации и бесстыдному давлению власти. Русский человек одинок, поскольку его русскость, по видимости, никому не нужна. Русские не узнают друг друга и не ищут друг друга. В этом все дело.
В действительности, ничего невозможного в русском восстании нет. Все невозможное на самом деле лишь невероятно, а невероятное возможно – оно происходит в нашей жизни  постоянно. Более того, именно невероятное – что мы не можем ожидать, просчитать, предугадать – оказывается важнее всего прочего. Русское восстание против зла – из этой категории.
Восстание начинается вовсе не с возбуждения уличных масс и беспорядков. Восстание – это разрыв кажущейся незыблемой закономерности, это насмешка над властью, кажущейся всесильной. Вся эта дутая напыщенность жалких бюрократов, давно утративших черты личностей, видны тому, кто черты личности сохранил. Посмотрите на них как на жалких актеров! Разве это национальный лидер? Это же пародия! Разве это министры? Это же комикс! Разве это народное представительство? Это же водевиль! Надо со смехом расстаться с этим театром абсурда – прежде всего, своей собственной душе.
Как только русские начнут строить свою жизнь свободно, не признавая зависимость от оккупационной власти, они тут же начнут замечать друг друга и помогать друг другу. Русская солидарность будет рассыпать русофобские «проекты» как карточные домики. Как только мы станем нацией, Россия вернется к нам, и русское восстание победит, низвергнув олигархию. Это будет наше государство «все за всех», потому что чужие будут изгнаны. Мы легко победим, когда начнем жить из принципа «все за всех» хотя бы в политическом действии. Потому что либеральная власть живет по обратному принципу: «все против всех и каждый только за себя». Они будут корчиться уже от одного нашего презрения к ним.
Позитивное социальное строительство состоит в восстановлении связей между русскими людьми. Нация у нас есть настолько, насколько мы узнаем вокруг русских и помогаем русским.
Шпенглер предвкушал повторение исторического образца – диктатуры Суллы, который вырезал класс финансистов полностью. Возродиться этому классу в условиях Империи не было дано, поскольку он оказался тесно связан с партийной анархией и бандами, совершавшими политические перетряски и передел собственности. А в Империи ничего подобного уже не было. Мир устаревшей республики пошел под нож. Слава Сулле - он подготовил почву для Империи! Нам нужно сделать то же самое методами, приемлемыми для нашей эпохи. В любом случае они означают ликвидацию всевластии денег и финансовой системы, ликвидацию олигархии и реквизицию всей ее собственности капиталов вплоть до домашней утвари. Только тогда будет возможна русская национальная империя.
Если революция-смута в своем массовом сознании не знает, что хочет, то русская национальная революция прекрасно ориентирована на цель – суверенную Россию с ее изначальной этикой, образующей все стороны современности и конкурентоспособности русских в сравнении с другими народами. Презрение к злу и воля к добру построят русское государство и защитят русскую нацию.
Русским есть что терять и что защищать. Русским есть чему учиться и что отвергнуть. Русские должны вернуть себе историческую перспективу и вспомнить ту науку, в которой почти всегда были лучшими – науку побеждать.
Русская птица-тройка: Вера, Нация, Родина.



  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100