статьи
  Статьи :: Россия и мир
  
  С Европой против Запада
28.04.2011


Данная статья получила премию конкурса «Русская цивилизация и Запад: преодолима ли мировоззренческая пропасть?» , который был объявлен в ноябре 2010 года Фондом Святителя Марка Эфесского при информационной поддержке «Русской народной линии».

«У нас, русских, две родины – Европа и наша Русь».


«От Европы нам никак нельзя отказаться.


Европа нам второе отечество».


Ф.М.Достоевский


 


 


Европейская цивилизация, приближаясь к своему окончательному упадку, отказывается от истории. Она еще продолжает раскопки древностей, но это занятие оказывается никому не интересным. Это рутина, ремесло. Историософия – удел единиц. Поэтому недавняя история переписывается в краткие тезисы, пригодные для формирования общественного мнения в поддержку текущей политической доктрины, а древняя история оказывается никак не связанной с современностью специализацией чудаков, которых содержат наравне с инвалидами. От истории остается только политический миф.


Роль России в сбережении истории уникальна. Дело в том, что в европейский политический миф Россия не вписывается. Ее предпочитают не замечать. Она была незаметна европейским мыслителям даже в период величайшего имперского взлета XIX века. Россию не заметил Гегель, о России очень смутное представление имел Шпенглер. И даже те, кто восхищался Толстым и Достоевским, толком не понимали, что им сообщают великие писатели о России.


Естественное сопротивление тому, чтобы русских в современной Европе вычеркнули из истории, формирует для нас задачу самим утвердить общеевропейскую историю и создать собственную концепцию мировой истории, которая не была бы похожа ни на марксистский миф (который исключает русских из истории как «реакционный народ»), ни на либеральный миф (который исключает русских из истории как склонных к варварскому коммунистическому культу).


Европейцы уже начали выбрасывать своих культурных «богов» на помойку. Если мы не будем обезьянничать, то у нас есть шанс знать Европу лучше европейцев, быть более европейцами, чем сами европейцы. Они отрекаются от своей истории, отсчитывая идейную основу своего общества от Руссо и Вольтера, а политическую – от победы над Гитлером. Политика «после Освенцима» воспринимается европейскими интеллектуалами как нечто совершенно новое, отличное от смутной предыстории. Освенцим вытесняют в сторону России, где ГУЛАГ представляется также как нечто естественное.


Россия имеет шанс лидерства не только и не столько в экономике, сколько в мировоззрении. Мировоззрение может породить лидера мирового масштаба, откликнувшись на всемирную потребность в таком политическом мифе, который не отрицает, а выражает всю известную нам историю – начиная от почти совсем уже забытой и непонятной Античности. В Европе Античность интенсивно изучалась, в России Античность сохранилась как Византийское наследство. Наша история за тысячу лет нам понятна даже в языковых формах, которые несильно изменились. Она памятна нам, оттого что политический миф в каждый период пробуждал у нас память предков, чтобы отразить военные вторжения или пережить тяжкие испытания.


Логика прежней эпохи требовала от Запада создания бастионов вокруг СССР и заслать на территорию противника идеологические вирусы. СССР ответно прорывался за эти оборонительные линии своей пропагандой, своими «социалистическими проектами» для других континентов. Смысл этой деятельности остался в прежней эпохе. Тем не менее, инерция конфронтационного мышления подвигает Запад продолжать окружение России, дестабилизацию ее союзников «цветными» революциями, подрыв внутренней консолидации российского общества. Вместо воссоединения Европы возводятся новые бастионы, побуждая Россию искать союзников и партнеров за пределами Европы.


И тут кстати появляются придворные аналитики, которые проповедуют расчленение Европейской цивилизации и заключение всякого рода стратегических союзов с Китаем, Индией и Ираном. Возникает идея представить будущую Россию как «центр духовно-нравственного притяжения Евразии». Как будто китайские коммунисты, индуисты, буддисты и мусульмане могут принять православную Россию в качестве такого центра! Для этого либо России придется принять «интернационал» различных конфессий и отречься от православия, либо обратить в православие несколько миллиардов жителей Евразии. Первое – вполне реальный план по уничтожению России, второе – ненаучная фантастика.


Азиопская ориентация не решает, а усугубляет множество проблем России, транслируя их также в Европу - инородная иммиграция, наркомафия, экологические угрозы, распад морали. Тупик азиопщины толком не осознается не только в России, но и на Западе. Западу застит глаза на собственные проблемы ненависть к России. Чего хотят сторонники глобализма, чего ожидают для России? Чтобы Россия ослабла вплоть до распада? Это и есть вожделенное будущее Европы? Неужели не понятно, что подобное будущее незавидно для Европы, и Европе без России просто не жить? Даже если представить, что русские проблемы для Европы – ничто, то рядом с целым континентом, погруженным в гуманитарную катастрофу, существовать крайне неуютно. Неужели не ясно, что при таком подходе от России никогда ничего не добьешься? Если западным политикам будущее видится без России, то со стороны России можно ожидать только самых энергичных усилий, чтобы опровергнуть планы Запада – увидеть будущее человечества без Запада, будущее Европы без Запада. Если Запад – враг России, и вопрос стоит «или-или», то мы будем добивать Запад, отнимая у него Европу.


Победа Запада в противостоянии систем отвратила одни угрозы, но породила другие, более опасные: с ними не знают как бороться. Проще бороться с тенями прошлых эпох, лишь согласившись на «холодный мир» взамен «холодной войны» - лишь бы не менять в своем сознании основных игроков на мировой арене. Не найдя в себе сил, чтобы вобрать «второй мир» и воссоединить его с «первым миром», Запад свел свою победу на нет. И это говорит о том, что мир новой эпохи еще не узнан и не понят.


В обстановке «холодной войны» диалог был возможен, но каждый из блоков, каждая из систем продолжала отстаивать собственные ценности и стремиться к доминированию. Мирное сосуществование сочеталось с закулисной конфронтацией, вынесенной в страны третьего мира. Сегодня от этой проблемы остались одни только воспоминания, но есть немало тех, кто продолжает ее решать. Они готовы выиграть войну в стиле прошедшей эпохи, но проиграть войны нового типа, на которые не хватает сил и внимания. Они проигрывают войну терроризму, наркобизнесу, религиозному фанатизму. Потому что сами их породили в странах «третьего мира», а потом оставили «дозревать» до состояния, когда Голем начал жить своей жизнью. При этом прежние схемы обеспечения безопасности  (НАТО, ЕС, ОБСЕ) не создают для него препятствий. Зато создают препятствия для его противников.


Европейцы тешут себя иллюзией прожить под защитой США, не понимая, что война сменила лик и стала тотальной настолько, что пушкам не обязательно стрелять. Перед угрозами терроризма, инокультурной экспансии, распадом традиционной морали военное могущество США и построение на его основе системы безопасности Европы проваливаются, поскольку не находят своего противника. Вся эта мощь готова ударить по врагу, но перед ней только пустота. Противник оказался за спиной или даже внутри систем безопасности Европы. Поэтому, расширяя НАТО на восток, НАТО получает головную боль, но никакой прибавки к своему потенциалу безопасности.


Европейских Союз, с одной стороны, впустил в себя вместе с новыми членами их собственные конфликты, а с другой стороны, обозначил новую разграничительную линию – между ЕС и государствами, ранее бывшими основой СССР. Попытка отделить этой границей зону «демократии» и «стабильности» от зоны «авторитаризма» и «нестабильности» не удалась. Экономический кризис особенно ярко показал взаимосвязанность Европы, а внутренние факторы нестабильности, заносимые на территорию ЕС процессами глобализации, оказались значительно важнее, чем страхи внешней военной агрессии. Тем не менее, выстраивание новой архитектору безопасности, в которой пограничные режимы играли бы значительно меньшую роль, чем пространственные, еще не начиналось.


Обеспечение безопасности включает в себя защиту культурного, духовно-нравственного наследия, исторических традиций и норм общественной жизни, сохранение культурного достояния всех народов. Объектом защиты должен быть традиционный национальный и общеевропейский уклад, который в определенной мере может угадываться в прошлом. Объектом защиты являются исторически сложившиеся традиции, отраженные в идеалах: «прекрасная Франция», «старая добра Англия», «Святая Русь»… Они не противоречат и не противостоят друг другу и все основаны на христианском вероучении.


Объединительный процесс в Европы был связан с реализацией идеи общеевропейской (западноевропейской) безопасности. В рамках прежней эпохи стирание внутренних границ и расширение контролируемого из единого центра пространства давало серьезные преимущества. Но в новую эпоху большие пространства оказываются более уязвимы для нового типа угроз, а пограничные угрозы резко снизились. Проблема состоит  в том, чтобы прочувствовать и оформить новые границы, которые серьезно сократили бы необходимость решать в каждой точке контролируемого пространстве все проблемы современного мира. Такие границы могут возникнуть только в новой системе международной безопасности с «эшелонированной обороной» от национальных границ до последних кордонов, выносимых в зоны нестабильности как передовые рубежи противостояния наиболее опасным явлениям современности.


Чтобы выработать основополагающие принципы системы безопасности, необходим идеальный образ будущего. Какова в глазах европейцев «настоящая Европа»? Что она из себя представляет? Что Запад ждет от России и вправе ожидать? Что Европа ждет от Запада, чего она вправе ожидать? Можно ли перевести романтику «Европы от Ванкувера до Владивостока» в прагматические принципы международных соглашений?


Будущее Европы без России ужасно. В такой Европе невозможны ни стабильность, ни надежный достаток, ни открытость миру, которая столь часто декларируется сегодня. Следовательно, в образе будущего надо увидеть Россию как часть Европы. На чем может быть основана общность Европы с полноценным участием России? Как ни странно, «реальная политика» все время выводит за скобки чрезвычайно важный аспект проблемы – ценностные ориентации. А мы должны особо отметить его.


Общность Европы – не в политических доктринах, а в догматах христианства, пронизывающих всю европейскую историю. Исходя из них, есть возможность выстраивать реалистичную программу обеспечения безопасности. Из религиозных догматов проистекают современные гуманитарные ценности и хозяйственные практики («дух капитализма» по Максу Веберу). Они не изменились и в наше время. Даже в обществе, где вера ослабла, культурная среда ею сформирована, а общественный идеал Европы невозможно осмыслить без обращения к христианству.


 


Американский «рейх» – гегемон Запада


Философия позволяет выделить ключевые альтернативные в международно-правовых подходах, в самих подходах к понятиям права. Сегодня мы можем видеть разъединение некогда переплетенных линий европейской философской мысли, связанных с именами Канта и Гегеля. Кантовский подход предполагал рассмотрение индивида отделено от его социального окружения, от традиции, от нации и государства. Соответствующим образом строилось и представления о международном праве. Согласно Канту, человечество должно стремиться к всеобщему правовому гражданскому обществу и общему для всех общественному устройству. Им выдвинута идея «всемирного гражданского права», которое якобы установит вечный мир. Гегелевское учение о международном праве, напротив, опирается на представление о государстве как о ключевом правовом институте, для которого международные соглашения всего лишь являются внешним продолжением внутреннего права. Вечный мир отвергался Гегелем как нездоровая иллюзия.


Оба философа были далеки от тех плоских интерпретаций, которые превратили Канта в основателя доктрины «общечеловеческих ценностей», а Гегеля – в основателя доктрины «тоталитаризма». Только последние десятилетия европейской истории привели к тому, что «линия Канта» свелась к представлению, что мир населен независимыми индивидами, которые свободно кооперируются в народы, а те создают свободные федерации. В этом подходе государство исключается, а нация ставится ниже индивида – то есть, целое превозносится над частью. Причем нетрудно заметить, что такой парадокс, который изумил бы не только ученого-логика, но и мало-мальски вменяемого человека, распространяется вовсе не универсально, а в отношении только тех народов и государств, против которых направлено нечто, что называют «мировым сообществом» или «цивилизованным миром».


При рассмотрении институциональной структуры межгосударственного взаимодействия кажется, что многосторонние соглашения играют важную роль, отражая многие аспекты международного права, и даже формируют некие «общепринятые нормы права». Конкретно-исторический анализ говорит о другом. ООН – организация, созданная странами антигитлеровской коалиции и ставшая площадкой конкурентной борьбы сверхдержав и созданных ими коалиций стран. НАТО – военный блок, широко использованный для достижения политических и экономических целей США. Евросоюз – надгосударственное конфедеративное образование с неясными основаниями и перспективами, ОБСЕ – анахронизм времен советской борьбы за мир, превратившийся сегодня в своеобразную подрывную организацию, осуществляющую надзор за правами человека в пользу проамериканских сил. И так далее. Мы всюду видим вовсе не планетарный интерес и вовсе не равноправное сотрудничество.


Разного рода международные Конвенции до середины ХХ века служили одной цели: выработать некоторые правила, соблюдаемые сторонами, столкнувшимися в войнах и прочего рода конфликтах. Соответствующие нормы были необходимы, поскольку в условиях войны вести согласования позиций было крайне сложно, если вообще возможно. Они, как указывал еще в XIX веке Н.Я.Данилевский, были защищены только дипломатическим обычаем.


Международное право до середины ХХ века возникло и существовало как соглашения преимущественно послевоенного периода, фиксирующее новый «расклад сил». Образование ООН было продолжением этого естественного состояния: суверены договариваются о разделе мира. И пока суверенитет незыблем, не столь важен и фиктивный характер их договоренностей. Изменение ситуации тут же ликвидирует договор, а новая война разрешит, кто приобретет и кто потеряет при становлении нового порядка.


По Гегелю, международное право вытекает из согласия суверенных воль и является лишь внешним проявлением внутреннего права государства. Действительно, международное право не знает законодательства, но состоит почти сплошь из договоров. Законодательство требует процедуры легитимации на национальной почве и составляется в борьбе политических сил, в рамках национальной политической культуры. Международный договор может быть расторгнут без всякой парламентской процедуры – одним росчерком пера. Так прекратили свое действие важнейшие договоры, отражавшие паритет вооружений между СССР и США, так умер принцип нерушимости границ в Европе.


В ХХ веке возникла фикция суверенитетов больших геополитических пространств – сателлиты признавались суверенами лишь для того, чтобы получить лишний голос в большой политической игре, в конкуренции великих держав. Гегелевское представление о международном праве как о долженствовании, а не о действительном праве,  сначала реализуется в самом ярком виде, а потом деградирует до фарисейского обмана.


Иван Ильин писал: «В XIX веке в Европе расцвела абстрактная и формальная юриспруденция, которая считалась только с положительным правом и не хотела слышать о естественном (т.е. верном, идеальном, совестном праве), в ней можно было найти лишь скудные намеки на социальную идею и бледные остатки христианской идеологии, причем то и другое считалось "субъективным и ненаучным"». Поражение права идеологией и устранение из него национальной традиции, жизни духа происходит именно через «научность» - возвышение параграфа над жизнью. В международном праве эта трансформация состоялась с некоторой задержкой – в силу столкновения различных идеологий и связанных с ними «научных» подходов к праву. Такого рода «научность» присутствует в хладнокровном цинизме Гаагского трибунала, в ужимках его постыдных процедур, в наглости его судей, в лживости его прокуроров.


Моментом рождения современного международного права стал Нюрнбергский процесс, где происходила имитация общего понимания странами-победительницами принципов установления вины и ответственности побежденной Германии. Очевидно, что правовые нормы придумывались на ходу и обращались к предшествующим событиям, лишая процесс всякой логики. Если бы победители действовали по праву победителя, то они бы следовали традиции – «горе побежденным». На практике так оно и происходило. Но суд над руководством гитлеровской Германии должен был создать иллюзию правового акта, карающего не волей победителя, а высоким принципом, ясным всякому человеку и принятым как очевидность любым государством послевоенного мира. Гитлеровских чиновников обвиняли в преступлениях против человечности, в пренебрежении правилами и обычаями войны. Но осудить их предполагалось не по военной традиции, не по уголовному праву стран, в которых совершались преступления, а в соответствии с некими «принципами гуманности». Символично, что гуманность была реализована казнью через повешение.


Если не считать организаторов Нюрнбергского процесса мечтателями, то вполне логично предположить, что процесс был для них не средством правосудия, а средством пропаганды. Возникновение неких принципов, на страже которых, как оказалось, стояли все противники фашизма, должно было выделить группу стран, присвоивших себе право судить от имени этих принципов. Скрытая конкуренция вокруг ведущей роли в этом деле была конкуренцией за присвоение морального капитала победы над фашизмом.


Никаких общезначимых принципов гуманизма, как оказалось, быть не может. Человечность понимается американскими агрессорами и их союзниками совсем не так, как большинством ответственных граждан европейских стран. Мир не принял американских «принципов гуманизма». Как не смог принять их и после Нюрнберга, вслед за которым на основе все тех же принципов разразилась «холодная война».


Иным мыслителям, а тем более политикам, будет трудно согласиться, что современное международное право возникло и реализуется как средство мирового господства или же как средство противодействия этому господству. Борьба за мировое господство, а вовсе не стремление к принятию общепланетарных решений с учетом мнения большинства государств, создает институт ООН. Не случайно этот институт подвержен деградации в связи с уходом противостояния двух сверхдержав – НАТО в арсенале средств господства более удобный инструмент, чем ООН. А в иных случаях уже и НАТО – слишком обременительный и сложный механизма для организации агрессии. Сложные международные процедуры могут быть отброшены.  Агрессия США в Ираке потребовала создания марионеточного правительства, от имени которого проведен судебный процесс над Саддамом Хусейном и организована его казнь. В данном случае международный судебный процесс не был необходимостью, хотя в оккупации Ирака участвовали многие страны, а руководство этого государства было обвинено в преступлениях, вполне сходных с преступлениями гитлеровских нацистов. В войне против Ирака США не использовали традиций войны, рассматривая пленных как террористов, а не как солдат. Главу государства унижали как бандита. Тем не менее, все это подано как торжество «принципов гуманизма». Не удивительно, что в отношении американцев перестают действовать обычаи войны. Ведь они сами попирают эти обычаи.


Ярким примером фарисейского характера современного международного права являются многочисленные международные соглашения, связанные с борьбой с терроризмом. Причем, самым примитивным образом к терроризму относят оружие слабых – захват заложников. То есть угрозу убийства ни в чем не повинных людей рассматривают как преступление, а прямое уничтожение таких же людей бомбардировками в Югославии, Ираке, Афганистане – только как «непреодолимую справедливость» (или какое там еще название придумали для своих зверств американские стратеги?). Зверства чеченских банд в России и албанских банд в Косово к терроризму не относят, а участников сопротивления в Иране, Афганистане, Палестине называют террористами и бандитами с завидным постоянством.


Пересмотр всей системы международных соглашений после краха СССР отражает новую реальность, в которой у США уже больше нет сильного конкурента, мешающего завладеть фикцией международного права. Единоличное владение фикцией создает условия для манипуляции – европейская политика следует за американской, весь мир приводится к присяге абстрактному принципу, за которым стоит конкретный интерес властвующей в США секты.


Перенос пропагандистского инструментария в сферу права изобличают американскую стратегию в том, что она сама пытается приписать другим странам – в расистском замысле, который намереваются провести, фальсифицируя право. Фальсификация права происходит с отрывом права от традиционных культа и культуры, от государства и нации. Право перестает пониматься как часть культуры государственного общежития, как продолжение моральных принципов, отраженных в религиозных представлениях многих поколений. Взамен традиции приходит умозрительный принцип – фактически набор звонких фраз и благих пожеланий. Фикция становится неопровержимой, поскольку ускользает из системы координат, в которой определена граница между истиной и ложью.


Карл Шмитт говорил, что правовые термины скрывают теологические смыслы. Более того, юридизм иногда становится своеобразной религией, формальной «научностью» фальсифицирующей смысл права. Американский протестант, оторвавшийся от традиций пиетизма и прочих локальных культов периода становления США, теперь уповает на сеть параграфов, известных даже не ему самому, а некоему юристу, некому специалисту по международному (или иному) праву. Этой маскировочной сетью американские агрессоры покрывают ветхозаветную секту своих правителей, навязывают фарисейский образ поведения всему миру.


Американский правящий слой свободен от какой-либо нравственной ответственности, поскольку считает свою «гражданскую религию» верхом совершенства – она не сковывает его ни в чем, она оправдывает его во всем. Универсальная юридическая теология навязывает эту моральную гегемонию иным цивилизациям, разрушая их культурные основы. Католик близок американской «гражданской религии» только тем, что католический приход может стать и все больше становится подобием протестантской секты – не только на периферии христианского мира, но и в Европе. Исламист ненавистен американскому сектанту тем, что опровергает универсальность его культового выбора – поклонение священному параграфу умозрительному принципу, тайной доктрине американской гегемонии. Ислам для американца – нечто абсолютно чужое и враждебное. Православный же для американского сектанта ненавидим вдвойне, поскольку изобличает его в обмане: универсальный юридизм противостоит христианскому мировоззрению с сатанинской ненавистью. Отпадение от христианского универсализма более всего обличается именно православной верой, православными народами, историей противостояния «латинства» и православия.


Обращаясь у еще одной идее Карла Шмитта, мы можем если не точно указать заказчиков международно-правовых профанаций, то хоты бы обозначить «подозреваемого». Шмит открыл одну из своих выдающихся работ чеканной формулой: «Суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении». То есть тот, кто способен в интересах спасения нации, государства, иного политического субъекта переступить через любой формализм и своей волей ввести чрезвычайные меры – вплоть до военных. Таким образом, по тому, кто принял решение о чрезвычайно положении, мы можем судить об «адресе» суверена. Проследив множество чрезвычайных ситуаций в течение последних десятилетий, мы можем увидеть черты этого суверена – закрытой олигархической секты. Главным признаком этой секты является кровожадный расизм (русофобия, сербофобия, славянофобия, воинственное антихристианство), главным инструментом – международное право.


Карл Шмитт утверждал: «Идеи господствующего государства становятся господствующими идеями на международном уровне». Это было ясно во все времена человеческой истории, поскольку слабые должны были склонять голову перед силой. Но заставлять искренне радоваться оккупации, считать ее высшим проявлением справедливости – это из разряда политических технологий современности, из разряда сектантского мракобесия. «Наверняка можно считать, что народ только тогда завоеван, когда он без протеста воспринимает иностранную лексику и политические идеи, чуждые ему концепции права, в особенности международного права». Покорность «чужому» – это слом жизнеспособности «своего», но восприятие «чужого» как настоящего «своего», открытого с трепетом и восторгом – это шизофрения современного мира, навязанная ему тайной сектой мракобесов. Одно дело насильственное присвоение «политической прибавочной стоимости», другое – восприятие этого присвоения как свободного дара, приносимого на алтарь умозрительного принципа! В первом случае это покорность силе, во втором – сумасшествие, согласие на тотальную зависимость, несвобода не только политическая, но и ментальная.


Карл Шмитт разоблачал невозможность правового универсализма, пацифистскую проповедь которого вела Лига наций. И ставил проблему: что же создает формообразующий принцип для сосуществования различных по весу политических суверенов? Шмитт ввел понятие «рейх» в юридический дискурс, заявив, что вопрос не только в международных соглашениях, но также в пространстве, воле народа и политической идее. Политическое пространство обычно шире государственного, воля народа не всегда умещается политических границах, политическая идея всегда переступает их.


Культурно-исторические типы Н.Я.Данилевского, переместившиеся в сферу политики, становятся «рейхами» Шмита. Этот термин, рожденный под впечатлением германских триумфов рубежа 30-х – 40-х годов ХХ века сегодня малопригоден как правовой, но в то же время верно фиксирует альтернативу «гражданской религии» международного права с его фиктивным универсализмом. Он может отразить современную политику США – «американский рейх».


В свей конкретности американский рейх отличен от прочих «рейхов» истории и отмечен своеобразием политической идеи – идеи мирового господства без какого-либо культурного содержания. Это цивилизация без культуры, голое господство, тирания. Это цивилизация суеверного страха перед любым иным суверенитетом, иной культурой. «Гуманитарный принцип» здесь полностью вырождается в расизм секты, составленной мировой олигархией. В этой секте состоялся «конец истории», в ней истреблено понятие о ценности традиции, культуры, народа.


Фикция Евросоюза – замечательное достижение американской политики. Европейским счастьем стала оккупация Европы силами НАТО и добровольная уступка суверенитетов американской секте, шизофренически мечтающей обезличить весь мир и увидеть в нем лишь свое собственное отражение. Главным препятствием на пути утверждения этой фикции была Югославия. Война против Югославии, потоки всеевропейской клеветы на сербов и создание Международного трибунала – звенья одной цепи, разделы одного и того же сценария борьбы США за непререкаемое господство. Втянув европейские страны в коалиционные действия, США сделали их соучастниками преступления – развязывания войны в Европе, не спровоцированной никакими агрессивными действиями, кроме действий самих США.


Мультикультурная смесь народов, забывающих свои традиции, представляет собой стратегический выбор США для Европы. Если нет национальных границ, нет суверенитетов европейских наций, а есть только чересполосица разнообразных стилей жизни и свободное перемещение от одного культурного суррогата к другому, то Европой будет править только абстрактный правовой принцип. Уже не культура и традиция будут создавать право, а напротив, абстрактное право разрешать или запрещать тот или иной культурный выбор. Псевдофольклор как маргинальная субкультура разрешен, большой культурный стиль исторических наций – ни под каким видом! Ибо это тоталитаризм! История должна прекратиться, а мировая олигархия - употребить все достояние человечества. А там – хоть трава не расти!


Европейский союз образован не стремлением народов жить в одном государстве, а стремлением проамериканских сил в Европе приобщиться к глобальной олигархии, войти в расистскую секту ценой разрушения национальных суверенитетов. Одурачивание народов состоялось теми же техническими средствами, которые были осуждены в Нюрнберге, – геббельсовской пропагандой. Не случайно «Катынский синдром» поляков целиком и полностью повторяет нацистскую фальшивку о расстреле русскими пленных польских офицеров. Масштабная клевета на русских – то самое общеевропейское дело, которое готовится вместе с вторжением в Россию, если она вздумает сопротивляться американской гегемонии. А она пока не сопротивляется, сколь бы «суверенными» ни казались некоторые высказывания президента Российской Федерации.


Евросоюз и Гаагский трибунал замечательны тем, что вырваны из систем национального права и не имеют ровным счетом никаких оснований для разработки своих процедур – никаких, кроме чисто умозрительных, создаваемых к случаю и чрезвычайных. Право, таким образом, обращается в системный произвол – произвольное установление границ между добром и злом. Лишенный каких-либо корней в своем отечестве, евробюрократ должен возвыситься над любым государством и продиктовать ему высшие принципы бытия, среди которых важнейшее место связано с верховенством оторванной от какого-либо социума бюрократии. Убивший свою совесть «научностью» безликих параграфов судья-самозванец становится машиной убийства, устройством для пыток лидеров национального сопротивления. Международное право, офальшивленное мировой закулисой, обращается в жертвенный алтарь кровожадной секты, порабощающей мир силами американо-британского альянса.


Не удивительно, что международное право так и не доросло до полноценной теории. Вся теория сводится к концепции делимого суверенитета, которая позволяет американскому «рейху» вторгаться во внутренние дела других государств. Поэтому все современное международное право состоит из прецедентов, опровергаемых новыми прецедентами. Хаос выдается за сложность, и международная деятельность становится тяжким бременем, который бюрократия накладывает на нацию. Это бремя выражается в содержании невероятного количества дипломатов – лиц без внятного круга обязанностей и с огромными «представительскими расходами». Но более всего – в измене интересам собственного государства. Соблазн измены очевиден в дипломатической повседневности, а эксцесс измены замаскирован международным правом - хаотическим набором примитивных принципов, возвеличенных как последнее откровение цивилизации.


Международное право всюду терпит крах, если за ним не стоит идея мирового господства сверхдержавы. Именно эта идея и подкрепляющая ее сила создают иллюзию всеобщей выгоды от действия всеобщих правил. Нет нужды углубляться в анализ деятельности СНГ, ЕвразЭС, соглашений по ЕЭП, соглашений по антитеррористической деятельности и прочих мертворожденных бюрократических структур, где Россия надеялась сыграть роль регионального гегемона, но не нашла для этого убедительных аргументов. Бессодержательность деятельности всех этих международно-правовых «изобретений» раскрыта в их безрезультатности. Да и нет в России сатанинской секты, которая пошла бы по стопам американского рейха. Россия все же остается христианской страной и в муках ищет путей возрождения.


Следование давно опровергнутому реальной политикой принципу нерушимости границ в отношении непризнанных государств доводит ситуацию до полного абсурда: европейские демагоги считают, что независимость Косово ни в коем случае не может быть прецедентом для Приднестровской Молдавской Республики, Абхазии и Южной Осетии, но при этом попытки последних получить международное признание независимости прямо, будто бы, попирают суверенитет сложившихся государств. В то же время Косово было признано частью Сербии даже в условиях попрания всех принципов права, которые «мировая закулиса» навязывает суверенным государствам – в момент расчленения Югославии. А границы современной Молдавии и современной Грузии никогда не признавались тождественными границам прежних союзных республик СССР. Очевидный абсурд правовых аргументов в пользу отторжения Косово от Сербии, но сохранения Приднестровья в составе Молдавии, а Абхазии и Южной Осетии в составе Грузии, вновь высвечивает присутствие международной секты, в которой элементарная логика попирается мракобесным мифом. Двойной стандарт в данном случае свидетельствует как о безнравственности выносящих вердикты международных институтов, так и о том, что на самом деле никаких международно-правовых принципов не существует.


Верховенство международного права над национальным – это верховенство оккупанта, верховенство безнравственной силы, верховенство изменника над нацией, государством и гражданином. Реальный суверенитет нации не может признавать над собой никакого международного права. Это не значит, что международное право должно быть отменено. Оно лишь должно занять свое естественное положение в мире суверенных наций.


 


Россия – антипод Запада и хранитель европейской традиции


Противостояние между Россией и Западом носит цивилизационный и даже метафизический характер. Оно не может быть изжито дипломатическим искусством и даже войной. Это как два полушария мозга, образующих христианскую цивилизацию. Увы, послевоенный Запад ушел от своих цивилизационных истоков еще дальше, чем послереволюционная Россия.


Единая цивилизация расколота шизофреническим раздвоением личности, которое заменяет диалог культур и концепций беспричинной злобой, для которой дай только повод. Российская почвенническая интеллигенция видит всё зло мира в Западе, забывая на себя оборотиться, либертарная интеллигенция Запада (и прозападная интеллигенция в России) действует в том же духе. Со стороны России звучат обвинения мировых СМИ во лжи, в то время, когда собственные СМИ увязли во лжи стократ более грязной. Зарубежные политики поносят Россию за агрессию, забывая, что развязали войну прямо в своей родной Европе – разбомбили Югославию. Не говоря уже о десятках актов вооруженной агрессии, которые считаются в сравнении с российской акцией истинным «принуждением к миру». Уничтоженные города и горы трупов далеко от собственных границ – это, по мысли европейцев и американцев, и есть истинное миротворчество. В Ираке или Афганистане, во Вьетнаме или на Гренаде.


Что бы ни делали русские, в глазах западного общества Россия будет «империей зла». Это своеобразный комплекс, вытесняющий чувство вины и заставляющий не замечать очевидные предвестия гибели европейской цивилизации. И Российское руководство принимает эту «игру», соучаствуя в олигархическом заговоре против европейских наций.


При том, что на словах Россия во внешней политике не собирается отходить на пораженческие позиции, российская власть не представляет себе, как удерживать эти позиции (например, чем отвечать на разворачивание новых систем ПРО в Восточной Европе и на продвижение НАТО в Восточную Европу, на Украину и в Грузию), и на каких направлениях возможно геополитическое наступление. Несформированность государственной политики в целом обусловлена экономическим догматизмом либерального толка, в котором государству принадлежит подчиненная роль в сравнении с интересами крупнейших корпораций, а развитие страны представляется как следование универсальным образцам, основанным на превратно понятом опыте других стран.


России необходимо продумать принципиальные изменения в собственном понимании международной жизни и своей роли в мире. Чем может ответить Россия на агрессивный курс США, на упреки в возврате к тоталитарным методам правления и агрессивным намерениям во внешней политике? Мы могли бы ответить предъявлением своих истинных намерений, подкрепленной государственными решениями концепцией собственной государственности. Но можем ли мы это сделать?


Нетрудно заметить, что Москва перестала быть русским городом, стала проходным двором для миллионов мигрантов, архитектурно утратила все признаки русской столицы. Москва может предъявить витрины и небоскребы, но этим никого не удивишь. Облик столицы России оказался столь же неинтересен, как и вся ее международная политика – много стекла и бетона, заявки на державную мощь, но при этом очевидное списывание с чужих образцов, неудачное копирование нерусской городской среды, в которой жить уже практически невозможно.


Москва проигрывает многим столицам мира, но более всего – украинской столице. Киев за период, когда Москва лишилась своего исторического лица, стал красивейшим городом и вполне готов играть роль древней столицы Руси. Именно у Киева оказываются все основания присвоить себе древнерусскую историю, отказав в причастности к ней «москалей». И это отражение определенной концепции. Киев предстает перед взглядом иностранцев столицей древней цивилизации, Москва – гротескной пародией на провинциальный европейский город с проблемами полувековой давности.


Россия всем своим обликом, всеми своими трансформациями власти и экономики последних лет прямо говорит о том, что она отказывается от своей истории, обрывает ее в 1991 году. То есть, отказывается от своей самобытности и прав на то, что делало государство великим и самобытным. Это хорошо видно не только из Вашингтона и Киева. Мы сами это видим. Если жесткая внешнеполитическая риторика может тешить наше самолюбие, то оценка всего, что нас окружает в повседневной жизни, никак не свидетельствует, что Россия обладает какой-то цивилизационной стратегией, что у нее есть свой стиль государственного строительства. Ну а если России – не государство-цивилизация, то претензии на экономическую, культурную, политическую экспансию выглядят совершенно необоснованными. Ведь ныне экспансия не может обеспечиваться лишь угрозами. Надежды на военную силу и вовсе не продвигают интересов России за ее нынешними рубежами. Эта сила гарантированно блокируется международными институтами, включая НАТО. Россия и сама использует международное право, чтобы гарантировать себя от больших и малых войн.


Привлекательность Запада для бывших союзных республик (да и для значительной части российских граждан) выше, чем привлекательность России. Именно поэтому на Запад стараются уехать все более или менее успешные ученые, там стремятся получать образование те, кто может его оплатить, туда перетекает бизнес и финансы, состоятельные люди туда отвозят своих жен, чтобы рожать детей. А в России все разрушается – культура, образование, здравоохранение, наука. Бизнес и все прочие формы активности граждан опутаны обнаглевшей до предела бюрократией, которую уже трудно отличить от уголовщины. Россия пугает, а не привлекает. Это надо признать и разрабатывать стратегию государства, которая преодолеет обезличивание страны и разложение институтов государства и общества. Цивилизационная концепция Европы и США не впечатляют, но они есть. Это либо концепция равных возможностей, которую в России в последние годы удавили окончательно, либо концепция повелевания миром за счет экономической и военной мощи, на которую у России сил нет, и в ближайшее время не будет.


Изменение облика самой России, обретение ею стратегии и собственного лица – главная проблема, которую власть обязана решать, если намерена править долгие десятилетия. Манипуляция выборами и промывание мозгов населению через взнузданные СМИ – это временные меры, эффективность которых достигается лишь за счет того, что страна утрачивает связь между народом и правящим слоем, а значит – какую-либо перспективу. Еще три-пять лет, и крах придет сам собой, ему никто даже не удивится. Неизбежное падение цен на нефть подорвет и без того непрочную опору власти, а народ лишит элементарных средств выживания. Кто же захочет иметь дело с партнером с таким неустойчивым будущим?


В случае если Россия все же начнет возвращение к своей цивилизационной традиции, если в ней начнется глубокая трансформация политической элиты, что же Москва может противопоставить понятной, вполне отчетливо проявленной стратегии НАТО? Есть ли у нее какая-то оборонительная доктрина, в которой НАТО перестает быть для нас потенциальным врагом?


Такого рода доктрина может быть разработана, а ее идея уже высказана и в экстравагантных записках некоторых российских аналитиков, и в недавнем выступлении Дмитрия Рогозина, ставшего представителем России в НАТО. Политик, имеющий стойкий иммунитет к бюрократическому стилю российской дипломатии, уже в самом начале своей деятельности предложил обдумать создание системы, более эффективной, чем НАТО – союза государств с условным названием ПАТО (PATO — Pacific-Atlantic Treaty Organization). При реализации такой идеи продвижение НАТО на восток потеряет всякий смысл, и возникнут новые гарантии взаимной безопасности между Западом и Россией. Некоторые отзвуки этой идеи были высказаны президентом РФ Д.Медевым в его выступлении на Лиссабонском саммите НАТО.


В данном случае мы имеем дело с потенциальным проектом новой системы безопасности, более масштабной, чем та, которую предлагает Западу система атлантической солидарности. Более внятная и обусловленная реальными опасностями система может разграничить Север и Юг. Глобальный Север и глобальный Юг очевидные антагонисты во всех отношениях – и в культуре, и в военной стратегии, и даже в антропологических типах. Север есть Север, Юг есть Юг; и им не сойтись никогда.


Глобальный Север – это та же система солидарности, что имеется в НАТО плюс Россия и некоторые бывшие союзные республики. Замкнуть в оборонную коалицию Глобальный Север, создать взамен атлантической систему атлантико-североевразийской солидарности – значит обозначить перспективы не только для России, но и для Запада, страдающего своей избыточной открытостью Югу.


Стратегия продвижения НАТО может быть нейтрализована, если России удастся убедить Запад в том, что ему выгодна более масштабная система безопасности, и что Россия в этой системе действительно заинтересована. Что это не игра, а вполне реальный проект. А раз это проект, то ему полагается и расчет – расчет глобальных угроз, возможных глобальных конфликтов, расчет «цены вопроса» и т.д. Самой надежной гарантией, что подобный выбор для России является желанным, будет изменение в самой России – отказ от манипуляций общественным мнением, решительная атака на коррупцию, пересмотр миграционного законодательства, ликвидация бюрократических механизмов управления и т.д.


В прежней системе «правил игры», которые приняты во внутрироссийских делах, внешнеполитические вопросы разрешить не представляется возможным. России давно пора переходить к иной стратегии: не говорить «нет», когда это «нет» просто некому выслушать и принять во внимание. Россия замерла в каком-то параличе, который многим хотелось бы считать стабильностью. Но это не признак стабильности, а признак немощи. России пора начинать двигаться, пора заявить мироустроительные идеи. Проблема продвижения НАТО на восток лишь подталкивает нас к необходимости стать самими собой – той истинной Россией, без которой в Европе «ни одна пушка не стреляла», стать частью «концерта наций», каждая из которых заботится о том, чтобы не быть стертой из истории.


 


Пессимизм и оптимизм


Освальд Шпенглер, как и многие другие европейские мыслители, готовы поддержать идею о том, что Россия и Европа – сущности несовместимые.


Шпенглер писал: «Слово “Европа” следовало бы вычеркнуть из истории. Не существует никакого “европейца” как исторического типа. Глупо в случае эллинов говорить о “европейской древности” (значит, Гомер, Гераклит, Пифагор были “азиатами”) и об их “миссии” культурного сближения с Азии и Европы. Это слова, заимствованные из поверхностной интерпретации географической карты и никак не соответствующие действительности. Одно только слово “Европа” с возникшим под его влиянием комплексом представлений связало в нашем историческом сознании Россию с Западом в некое ничем не оправданное единство. Здесь, в культуре воспитанных на книгах читателей, голая абстракция привела к чудовищным фактическим последствиям. Олицетворенные в Петре Великом, они на целые столетия извратили историческую тенденцию примитивной народной массы, хотя русский инстинкт с враждебностью, воплощенной в Толстом, Аксакове и Достоевской, очень верно и глубоко отмежевывает “Европу” от “матушки России”. Восток и запад суть понятия, исполненные подлинного исторического содержания. “Европа” - пустой звук».


Этот скептический пассаж вполне соотносится с общим принципом его философии: культуры не только несовместимы, но и не способны проникать одна в другую, не могут быть взаимно понятными. Отсюда – не только скептицизм в отношении собственной культуры, но и попытка возвысить ее над другими.


Европейская мысль тщится быть общемировой. И она навязывает такое видение другим народам: Запад растекается по всему мировому пространству. «Но в действительности здесь говорит не обузданное никаким скепсисом тщеславие западноевропейского человека, в уме которого развертывается фантом «всемирная история», - пишет Шпенглер. «Этому тщеславию и обязаны мы с давних пор вошедшим в привычку чудовищным оптическим обманом, силою которого история тысячелетий, скажем китайская и египетская, сморщивается на расстоянии до эпизодических случаев… нам кажется, что темп ранней индийской, вавилонской, египетской истории и в самом деле был медленнее, чем темп нашего недавнего прошлого».


Этот эффект прослеживается в европейской историософии, которая свое собственное бытие выделяет как равное тысячелетним цивилизациям! «Новое Время» уравнивается по мощности с «Древним миром», который вмещается в себя десятки таких «времен». Можно сказать, что Европа меряет свои заслуги перед человечеством и выдвигает претензии на мировое господство (или лидерство, что одно и то же) лишь на основании размеров книжных стеллажей, забитых литературой, которая устаревает через пару лет после выхода из печати и интересна только легковесной досужей публике все более праздных европейских городов.


Шпенглер не мог увидеть связующих нитей Европейской цивилизации, слабо себе представляя, что есть Россия для Европы. Он увлекся случайно подхваченной мыслью о том, что Россия далеко отстоит от Европы. Собственно, это модное убеждение образованных слоев Запада отторгало Россию с момента образования этих слоев.


Шпенглер полагал, что по историческому времени русские отстают от европейских наций. А потому у русской культуры впереди значительное будущее. И русский народ – не народ в смысле европейских наций. Из русского народа родятся новые народы – подобно тому, как во времена Каролингов были порождены германские народы. При этом русская культура лишь внешне напоминает европейскую (восприятие европейских форм было предпринято Петром и продолжено большевиками), а стержневой проблемой для русских всегда оставался религиозный вопрос. Шпенглер полагал, что в России должна возникнуть новая версия христианства, предвестие которого угадывалось в творчестве Федора Достоевского.


Превратные представления Шпенглера опровергнуты не только всем ХХ веком, но и стратегической ошибкой Германии, в которой Шпенглеровский взгляд на русских привел к решению, что русских можно завоевать: простор порождает в них безволие, страсть к бесцельной смене места жительства, бесцельность деятельности, слабое чувство родины. Все оказалось совершенно иначе. В русской душе, безусловно, есть страсть к перемене мест, к странничеству. Но есть и противоположное: любовь к родному очагу, невиданное упорство и терпеливость, которых не знает Европа. Шпенглер, как и многие западные интеллектуалы, как-то позабывал русские победные парады в Берлине и Париже, а ранее – отвоевание Крыма и Кавказа и колонизацию Сибири и Дальнего Востока. Весь русский XIX век – величайший взлет Империи - как будто полностью выпал из внимания Европы.


Цивилизованная Европа относилась к России как к зоне свободной охоты, как к инородной колонии. Поэтому наполеоновские солдаты устраивали в соборах московского Кремля винные пиршества и использовали фрагменты иконостаса как лавки. Примерно так же вели себя гитлеровские солдаты. С варварами можно быть варварами – такая установка шла от образованных слоев и отразилась в немецкой философии. Если Шпенглер говорил о непреодолимой дистанции и будущем России как новой (то есть, иной) великой культуры, то Маркс – о том, что русские как реакционный народ должны быть уничтожены. В этом смысле нечто общее между немецкой философией и марксизмом все же надо признать.


Во многом ошибка Шпенглера относительно России связана с традиционно слабым знанием немцев о своем великом восточном соседе. Так, Шпенглер относил русских к «цветным народам», перечисляя население России наряду с населением Японии и Индии, а также вместе с Польшей и народами Балканского полуострова. (Собственно «белыми» оказываются у Шпенглера разве что немцы, англичане и французы.) Подобную ошибку вложили в свою пропаганду нацисты, убеждая своих солдат, что в России они столкнутся в основном с азиатами – представителями низшей расы.


Сам Шпенглер не предлагал завоевания России военным путем. Он думал, что русские как «рожденная для рабства раса» с удовольствием встретят немецкий патронаж – руководство предприятиями и организации торговли в России. Исходной посылкой для такого асимметричного симбиоза Шпенглер полагал нерусский характер индустриализма, а также отвращение к торговле. Все это, безусловно, не имело ничего общего с действительностью и отражало лишь один из аспектов русского самосознания. В нем Шпенглер увидел только одну сторону, но другая – склонная и к индустрии, и к науке, и к торговле, и к господству – осталась для него неясной.


Идея Третьего Рейха (Третьего Царства) или Тысячелетнего Рейха – это не выдумка нацистов. Это последовательное разворачивание цивилизационного самосознания Запада, который «по эту сторону Средних веков» начал создавать нечто окончательное – конец истории и одновременно ее кульминационный период. Различные философские и политические концепции предлагали себя в качестве конечных. Объединяло их лишь одно – неприятие других цивилизаций, чья миссия в мировой драме ограничивалась лишь участием в прологе истории или подсобной ролью на посылках у Запада.


В европейской интеллектуальной культуре со времен Просвещения стало модным и общепринятым прилагать к тысячелетиям «в качестве абсолютного масштаба господство разума, гуманность, счастье большинства, хозяйственную эволюцию, просвещение, свободу народов, покорение природы, мир во всем мире и тому подобную всячину, при этом доказывается, что сами тысячелетия не сумели понять или достичь единственно нужного, и не учитывается, что на деле они стремились к чему-то другому, нежели мы».


По сути дела все прочие цивилизации, помимо Запада, определяются как бессмысленные, как блуждание человечества в потемках, из которых их через ужасные революции и мировые войны вывели к свету разума.


Не все, конечно, на Западе и в России пребывают в таком прелестном состоянии. Многие понимают, что Запад зашел в тупик как и рухнувший Советский Союз. Грядущую катастрофу ждут даже те, кто не покладая рук работает, чтобы ее избежать. И она непременно разразится. Она уже на подходе. Вместе с новым пониманием мира и истории, которое будет единственно возможным для выживания европейской цивилизации и сохранения исторических наций Европы. Исторический оптимизм середины ХХ века сменился историческим пессимизмом. Разворачивается финальная часть современности, которая была предсказана Шпенглером к 2000 году. Культура пала, а механизм бюрократической машины без культуры изнашивается стремительно и должен рассыпаться в течение столетия. Многие финальные формы управления ведущими государствами уже присутствуют в жизни, но не признаются за реальность. Запад (в том числе и обосновавшийся в России) предпочитает вместо понимания жизни шелест страниц законодательных сборников и рассылку приказов и указаний, которые уже некому выполнять.


Шпенглеровский исторический оптимизм возвышается над современностью. Мыслитель видит: всюду в мировой истории органическая жизнь, которая меняет своеобразные формы, уступающие место одна другой. «Вместо безрадостной картины линеарной всемирной истории, поддерживать которую можно лишь закрывая глаза на подавляющую группу фактов, я вижу настоящий спектакль множества мощных культур, с первозданной силой расцветающих из лона материнского ландшафта, к которому каждая из них строго привязана всем ходом своего существования, чеканящая каждая на своем материале – человечестве – собственную форму и имеющая каждая собственную идею, собственные страсти, собственную жизнь, воления, чувствования, собственную смерть». Поэтому нет и не может быть никакого стареющего человечества.


Шпенглеровский пессимизм предполагает, что человечество произрастает как ботанический сад: одни растения погибают, другие входят в рост. Тысячелетний дуб уже не собирается расти, его ожидает только медленная смерть. Этот образец «органического мышления», действительно не оставляет никаких шансов для Европы, если только не считать, что за садом можно ухаживать. И тогда сроки цветения и плодоношения европейской культуры могут быть существенно увеличены. А тысячелетний дуб и не подумает гнить, намереваясь простоять еще тысячу лет.


И даже если Шпенглер толком не обратил внимания на русскую цивилизацию, то все же он допустил ее существование отдельно от соображений европейских мыслителей. В противоположность Гегелю, которому славяне мешали считать свои концепции завершенными, и потому он решительно отверг реальность славян. Как потом решительно требовал их добровольной кончины Маркс. Как теперь хотят слепить из русских чахлых европейцев, позволивших себе считать Европу старой и увядающей.


Можно сказать, что Шпенглер неплохо понял только сущность большевизма как европейского вируса в русском обществе и сущность русской революции как многосложного процесса: «В России в 1917 году обе революции, белая и цветная, разразились одновременною. Одна мелкая городская революция рабочего социализма с западной верой в партию и программу, революция литераторов, академических пролетариев и нигилистических подстрекателей типа Бакунина в единстве с дрожжами больших городов, насквозь риторическая и литературная, она покончила с петровским обществом большей частью западного происхождения и поставила на сцену буйный культ “рабочего”. Машинная техника, которая так чужда и ненавистна русской душе, стала вдруг божеством и смыслом жизни. Однако снизу медленно, жестоко, безмолвно, ориентируясь на будущее, началась другая революция – мужика, деревни, собственно азиатского большевизма. Ее первым выражением был вечный голод крестьян на землю, который тянул солдат с фронта, для того чтобы участвовать в разделе земли. Рабочий социализм очень скоро распознал эту опасность… Он отнял у крестьян собственность, ввел фактически крепостное право и кабальные работы, отмененные в 1862 году Александром II, и установил в сельском хозяйстве злобное и бюрократическое управление – всякий социализм, который идет от теории к практике, превращается скоро в бюрократию, - поэтому поля сегодня заросли, былое поголовье скота растеклось на части, и голод азиатского стиля стал постоянным явлением, которое может перенести только слабовольная, рожденная для рабства раса».


Страх Европы перед нарастающей военной мощью большевиков и революционным движением у себя дома отразился у Шпенглера в оценках России как центра организации «цветных народов» против европейской культуры и организатора революций. В целом такую оценку нельзя признать справедливой, но политика большевиков определена совершенно верно. Марксистская догма, помноженная на интеллигентский нигилизм и беспочвенный романтизм, требовала содействия брожениям масс в межвоенный период как в Европе, так и в колониях. Большевицкая Москва выступала на мировой арене как интернациональный центр, дестабилизирующий целые континенты. Именно поэтому европейские политики с облегчением встретили победу Сталина над оппозицией. Казалось, что Сталин интересуется сугубо внутренними делами, сохранив от интернационализма только фасад. В действительности это было явление цезаристской политики, которая вовсе не прекратила тенденцию становления сверхдержав и борьбы между ними за статус единственной мировой империи.


Ошибка Шпенглера в оценке русский оказывается типичной не только для западных интеллектуалов, но и для современных российских «образованцев». Они говорят о «врожденном интернационализме» русских, а присутствие на территории Российской Федерации 17% этнических меньшинств представляют как однозначное свидетельство о невозможности построения национального государства. Получается, что РФ не может быть ни империей, ни национальным государством. Чем же она станет? У РФ остается роль глухой провинции, неуклюже имитирующей мировую империю вместе с локальным интернационализмом, требующим подавления всего русского и открытых дверей для мигрантов всех цветов и оттенков. При этом «отставшим» по историческому времени от русских народам, образовавшим титульные республики из осколков СССР, а также внутри России, передается право на формирование своих национальных государств, где дискриминация русских считается делом естественным.


Пропаганда подобного представления о судьбе России и месте в ней русских, серьезным образом подорвала русское политическое самосознание. Но в последние годы взрывной рост русского национализма обещает прорвать плотину, выставленную чужеродными либеральными правителями, и восстановить Россию как русское национальное государство, а в дальнейшем – с последовательным присоединением отторгнутых в 1991 году территорий – и как национальную империю.


Для Шпенглера русские просто чужды категориям западного мышления. Для Гегеля они не должны существовать, поскольку не укладываются в его схему, положенную как всеобщая для человечества. Гегель считает свои выводы абсолютными. Шпенглер смеется над самоуверенностью западных мудрецов и показывает, что эти выводы годятся только для их собственной культуры, что они заведомо могут иметь только относительную ценность и достоверность.


Вот только в понимании Шпенглера никакой диалог культур невозможен, понимание между культурами принципиальной невозможно. И только это является для него основанием говорить об относительности любой философской системы. Собственно, здесь Шпенглер впадает в механицизм, от которого отрекается на все лады. Его система также становится мертвенно-абсолютной: между культурами нет ничего общего, понимание невозможно. В действительности, этот жесткий вывод постоянно опровергается: оказывается, что понимание «до конца невозможно». То есть, сохранятся таинство одной культуры по отношению к другой. И это верно: тогда они принципиально не сводимы в нечто единой и общее. Диалог возможен, понимание возможно, но только в определенных пределах.


 


Настоящая Европа


Современность характеризуется общепланитарным процессом, осознанным преимущественно в аспекте глобализации – всеобщей зависимости и взаимного проникновения крупных экономик и подчинение их не столько национальным интересам, сколько интересам глобальной конкуренции становящихся структур мировой олигархии. Другой, менее заметной, стороной этого процесса является кризис Европейской цивилизации, сулящий в перспективе исчезновение европейского человека и прекращение европейской истории как таковой. Традиционные ценности европейской цивилизации, включая концепцию суверенитета нации, в последние полвека подверглись дискредитации.


В каком-то смысле Европа пошла по тому же пути, которая превратила Российскую Империю с ведущей ролью русских как самого цивилизованного народа имперского пространства в СССР, где все русское противопоставлялось «советскому» - некоему новому идентификационному комплексу, не имеющему ничего общего с исторической традицией. Европе навязывается подобная же псевдоимперская модель, в которой культурные основы традиционных европейских наций теряют широкое распространение и ограничиваются стенами музеев и рамками рафинированных маргинальных сообществ интеллектуалов и эстетов.


Доминирующей линией в культурном строительстве оказывается американизм, приобретающий все более прочную опору как в политике, так и в экономике. Евробюрократия, оторванная от национальных корней и формируемая вне демократических процедур, не имеет собственной самости и заимствует ее у США, повторяя в ухудшенном варианте американские политтехнологи.


Происходит та же трансформация, которая имеет свой аналог в истории СССР. Советский Союз, приняв культурные и материальные богатства от Российской Империи, не только не смог ими распорядиться, но и превратил страну из европейской в «никакую» - по своему культурному и политическому стилю не имеющую никакой предыстории. Примерно то же грозит европейским нациям, волей глобализированной бюрократии уже ввергнутых в новый «интернационал» Евросоюза, политический стиль которого также не имеет опоры в Традицию. Многими прорисовавшимися аспектами грядущего Евросоюз обещает повторить судьбу СССР. Трагичная судьба русского народа, превращенного в дискриминируемое большинство во всем постсоветском пространстве, угрожает «старым» европейским нациям. Как и для русских, для них готовится превращение в национальные меньшинства, размываемые мощными потоками мигрантов.


Европейская история постоянно ставила перед Россией вопрос: что есть она по отношению к Западу? что есть Европа для России? Продолжение соответствующего дискурса упирается в проблему: Европа уже не та, и Россия уже не та. «Вхождение в Европу» не было задачей для России со времен Петра Великого. Россия себя от Европы не отделяла. Лицом имперской России был Санкт-Петербург – город, с русским своеобразием чисто европейским стилем; культурной вершиной – Пушкин, Достоевский и Толстой, принятые Европой как бесспорно общее с Россией достояние.


Чтобы дискурс о России и Европе не опошлялся соображениями, связанными с поставками энергоносителей, и проблемами гарантий инвестиций, русским, как и всем европейцам надо понять, что есть Европа, где она теперь размещена в социальном и географическом пространстве? Что такое настоящая, истинная Европа? Есть ли в Европе что-то более привлекательное, чем американизированный стиль жизни, чем супермаркет и свободная (в том числе и от нравственности) журналистика? Если не задаваться такими вопросами, то проблема снимается. Россия от Европы неотделима, а вся ее особенность – только в пропорции дележа выгод от производственной деятельности между олигархией и основной массой населения. При беглом взгляде европейцы уже поделились на «общечеловеков» с приличным достатком, асоциальные «низы» и ничтожные группы национально мыслящих интеллектуалов. В России это разделение лишь подчеркивается чудовищной наглостью олигархии, в основном состоящей из нерусских людей.


Увидеть настоящую Европу мешает убеждение о том, что история уже закончилась: социумы неподвижны, межгосударственные границы закреплены и все менее существенны. Миф о конце истории тиражируется средствами массовой информации с невероятной настойчивостью, следуя «бюргерскому» заказу на иллюзию безопасности. В действительности мир подвижен и обещает стать подвижным, как никогда. Крайняя точка зрения - возможность краха Запада как исторического явления (Бьюкенен, а в начале ХХ века - Шпенглер) - не может расцениваться как уж слишком экстравагантная гипотеза. Европейское человечество переживало крах Античности и крах Средневековья. Нечто подобное ожидает нас в будущем, которое может нагрянуть внезапно. В хаотизированном социальном и культурном пространстве, в грядущем хаосе необходимо зафиксировать взгляд на том, что же есть Европа на самом деле, что есть истинная Европа? Только тогда у Европейского человечества будет шанс воспроизвести себя в новую эпоху.


В рамках отношения к политике как к игре, она остается «искусством возможного». «Возможное» в данном случае неизбежно превращается в поток имитаций, мотивирующим избирательное поведение, которое в свою очередь становится своеобразным ритуалом, оторванным от реальных социальных процессов и задач государственного управления. Напротив, восприятие политики, как Проекта, выстраивает деятельность политических субъектов как «искусство невозможного».


Если конструкция Европейского Союза была и остается игровой – «сделанной» политтехнологиями, то государства Европы лишены той идеи, которая позволила бы им остаться суверенными – то есть, иметь свой собственный Национальный проект. Игра в Евросоюз организует европейское пространство, исходя из умозрительной идеи свободы передвижения и снятия всех ограничений на перемещение товаров и рабочей силы. Это идея моделирует культурный выбор, в котором нет никаких масштабных задач, и такой стиль политической деятельности, который в принципе не желает воспринимать проблем выживания и развития европейских наций. Игра в союзную Европу индифферентна к качеству человека, равнодушна к европейской истории.


Проектная конструкция Европы (в противовес игровой) предполагает видение разделительных линий. Европа Отечеств – это мозаика реальных суверенитетов, «концерт» европейских наций. Россия в этом «концерте» играет важнейшую «партию», предопределенную европейской историей.


Вне проекта Европы Россия становится лишь европейской бензозаправкой, а в культурном отношении воспринимается как безжизненная пустыня. Вне проектирования национального бытия статус и России, и Европы в целом – не более чем колония. С переселением на европейские пространства жителей прежних колоний, Европа целиком и полностью наследует статус мировой периферии. Европа как центр мирового развития исчезает, истинная Европа уходит в небытие.


Мировое лидерство, которое Соединенным Штатам единолично не удержать, перейдет к динамично развивающимся нациям других частей света. Временное и неустойчивое лидерство США ведет к гибели Европейского человечества. Игровая политика не способна разрушить этот сценарий, поскольку всегда будет рассматривать его как единственно возможный. Проектная политика должна противопоставить игровым формам политики очерк будущего, в котором европейские нации приобретут новый импульс развития.


Лидерство Европейского человечества возникло и сохранялось только идеей мирового господства. В соперничестве за мировое господство Европейское человечество потеряло десятки миллионов жизней и уступило поле боя двум сверхдержавам – СССР и США. Старые европейские нации во второй половине ХХ века потеряли исторический «драйв» и постепенно стали уступать свое культурное пространство, а к концу ХХ века их земли стали объектом иммиграционной экспансии. То же самое происходит сегодня в России. Закат Европейского человечества происходит на наших глазах.


Настоящая Европа – это теперь не концерт великих наций. Не может представлять идею истинной Европы и бюрократическая затея с Евросоюзом – конфедеративным объединением, размывающим национальные суверенитеты и не создающим никакого собственного суверенитета. Теперь настоящая Европа может олицетворяться только теми, кто понимает идею Европы в ее исторической традиции – сетевой структурой, объединяющей интеллектуалов, носителей знания об истинной Европе.


Ни одно государство Европы не способно стать лидером новой мироустроительной идеи. До некоторой степени у России еще остается надежда вернуть себе это богатство – определенные клерикальные, имперские, националистические тенденции в Российской Федерации присутствуют. Вместе с тем, историческое время стремительно исчерпывает все надежды, оставляя возможными лишь самые жесткие проекты. Либо Европа как культурная, политическая, человеческая реальность исчезает в ближайшие десятилетия, либо в ней возобладает воля к жизни и стратегической экспансии.


Настоящая Европа была подорвана взаимной неприязнью и агрессией среди великих европейских наций. Теперь у нас нет ни сил, ни желания бороться между собой. Но одновременно нами утрачено желание побеждать своих врагов за пределами Европы. Став проходным двором для кочевого капитала и попав под управление режиссеров глобальных процессов, Европа утрачивает своеобразие и энергию нациестроительства. Европа Отечеств уступает альянсу неевропейцев, чужих для Европы в культурном или антропологическом смысле. Европа становится лишь географическим понятием – Европой регионов.


Немыслимо сложный вход из гибельного процесса самоликвидации Европейского человечества и воссоздание истинной Европы может состояться лишь усилиями своего рода «национального интернационала» - альянса сил реакции и реставрации, которые могут и должны поддержать друг друга. Наибольшие перспективы такой альянс может получить в России, поскольку именно здесь силы глобализма встречают самое радикальное отторжение среди масс населения. Россия же является и стратегическим партнером многих европейских стран, зависимых от поставок российских энергоносителей. Политическая деятельность в России – одна из самых малозатратных, население – наиболее отзывчиво на призывы патриотов. Снабжение патриотического проекта возрождения России миссианским смыслом, связанным со спасением Европы, способно воодушевить русских, угнетаемых более всего бессмысленностью существования, но также и материальными тяготами периферии глобального мира. Для русских антиглобализм – это не «левый» стиль уличных беспорядков, не молодежное развлечение, а схватка за жизнь, за кусок хлеба. Материальное и духовное в проекте «истинная Европа» для русских соединяются так, как не соединяются ни в одной другой европейской нации.


Важно, что русский миссианизм может иметь не только абстрактно-идеологическое, но и конкретно-политическое задание – воссоединение Русского мира. В нем Российская Федерация, Украина и Белоруссия должны составить единое государственное образование, имеющее куда больше поводов для подчинения общему политическому центру, чем Западная Европа вместе с новыми членами Евросоюза.


Европейская цивилизация сегодня может построить для себя приют, родной дом в России, где национальные элиты, выступающие против глобализма, будут всегда встречены с любовью и уважением. Ни одна другая европейская страна не имеет шансов вовлечь большинство населения в проект воссоздание истинной Европы.


Формула настоящей Европы состоит в объединении элит, исповедующих традиционные ценности – вера, нация, семья, традиция. Такое объединение может происходить в виртуальных пространствах, открытых интернет-технологиями, но в географическом пространстве самым перспективной точкой приложения сил остается Россия. Русские в процессе либерализации потеряли практически все имущество, приватизированные глобальной олигархией. Но русские еще сохраняют надежду сохранить русский дух – тот «аргумент», которым Россия всегда одерживала свои самые впечатляющие победы. У остальной Европы положение обратное. Здесь имущественные богатства сохранены, здесь не все уступлено глобальной олигархии, но духостроительство исчерпано давно. Русские, уступая в политических свободах и имущественных правах, сберегли традицию близко к сердцу. Запад сберег часть материального богатства, но в погоне за политическими свободами в массе населения потерял желание держаться традиции, которая как будто не дает ничего в повседневной жизни.


России не спастись от уничтожения без Европы. Европе не выжить без России. Европейское человечество – это европейский интеллектуальный и политический ресурс плюс массовый русский традиционализм.


 


Ассимиляция США: проект Глобальный Север


Осмыслив предпосылки единства, следует понять, что общеевропейская безопасность – это способность европейских государств и народов совместно сдерживать, блокировать и устранять внутренние и внешние угрозы суверенитету, территориальной целостности,  культурному, социальному и экономическому укладу европейских наций, основам их государственности и совместному существованию как единой цивилизации.


Взамен новым конфронтациям и вытеснению России из Европы предлагается совместное создание «эшелонированной обороны», защищающей от очагов мировой нестабильности и общей системы противодействия внутренним угрозам, как привносимым из зон нестабильности, так и порожденным негативными тенденциями в развитии европейских наций.


Проект выживания Европейского человечества в условиях наступления новой эпохи глобальной нестабильности означает коллективное противодействие европейских наций олигархической группировке, захватившей власть над миром и стирающей все культурные достижения Европы, всю ее историю.


Солидарность европейских наций возможна с введением общего стандарта потребления (потолок потребления для богатых, запрет на роскошь, гарантированный минимум потребления для бедных). А также уважение национального суверенитета и национального своеобразия. Только в этом случае могут соединены стратегические ресурсы – средства обороны и безопасности, энергетические источники и ресурсы. Достижение согласия по жизненным стандартам и выстраиванию внешнего периметра безопасности позволит вести общую работу над освоением арктикических месторождений энергоносителей без ненужной конкуренции, оптимизировать транспортные сети, создав общие транзитные коридоры по широтному направлению (в противовес предложениям об интеграции по направлению север-юг). На глобальном Юге придется удерживать только те анклавы, которые будут интегрированы в общую систему и примут общие «правила игры» - жестокие, но единственно возможные для выживания.


Общая проблема Европейского человечества – противостояние агрессии Юга, приобретающей новые формы. Разграничение с Югом должно носить не только политический и военно-стратегический характер, но и утверждение собственной культурной парадигмы, изживающей все признаки мультикультурализма. Единство европейских культурных ценностей возможно только в рамках христианских традиций. Все прочие религии должны быть существенно ограничены в сравнении с христианством. Потребуется преодоление взаимных антипатий, обусловленных пропагандистской обработкой создания людей.


Циркумполярный северный альянс должен закрыться от миграционных потоков, позволить человеческому типу приобрести устоявшиеся формы и естественную дифференциацию, устранить последствия противоестественной (нигде в природе не существующей) мобильности населения, коренное население должно быть защищено от нежелательных мигрантов. Национальный уровень ответственности может быть определен общей системой реадмиссии - за выдворение нелегалов отвечает бюджет той страны, которая допустила их проникновение на территорию Глобального Севера.


Глобальные связи с Югом должны быть разорваны. Прежде всего, ноу-хау Севера должны быть закрыты для Юга. У Севера должен быть общий проект научного прорыва, для чего необходим контроль уровня образования по единому стандарту оценки квалификации. Необходимо не достижение частных преимуществ, а общий успех Глобального Севера – опережение интенсивно растущих цивилизаций Юга.


Военная часть безопасности должна касаться двух аспектов – глобального и пограничного. При отнесении основных комплексов военной безопасности к границам нового договорного альянса, Европа сэкономит огромные ресурсы и переместит военную инфраструктуру от густонаселенных территорий. Россия при этом создает выдвинутый ближе к зонам нестабильности эшелон военной безопасности. При этом общеевропейская система ПРО может выдвинуться к южным границам России.


Судьба военных альянсов прежней эпохи может быть решена их участниками в будущем, а сегодня они могут быть трансформированы за счет отказа от применения пунктов соглашений о коллективной безопасности в рамках соглашений по новому альянсу. Замораживание этих пунктов легко компенсируется заключением двусторонних соглашений с теми, кто не войдет в новый альянс, но сохранит свое членство в старых альянсах, а гарантировано будет практикой совместного военного строительства  в новом альянсе.


Военная организация нового альянса может напоминать русскую матрешку, в которой каждая из европейских наций может считать себя спрятанной за несколькими защитными слоями: первый слой – национальные системы безопасности, второй – старые альянсы (включая НАТО), третий – новый альянс с участием России. В принципе нет никаких препятствий для того, чтобы в новом соглашении о европейской безопасности снимался запрет на участие в двух прежних альянсах одновременно – в НАТО и ОДКБ. Это снимет напряженность в сложных случаях, когда присоединение к тому или иному альянсу приобретает политическую окраску в цветах ушедшей эпохи и ее конфликтов.


Новая конфигурация политического союза, спасительного для Европейского человечества, может обеспечить ряд условий, облегчающих обмены между европейскими нациями: отмена внутренних виз (при согласованном введении виз с другими странами – потенциальными источниками угрозы), режим свободного перемещения рабочей силы (при снижении иммиграционных потоков из других регионов мира и общем контроле за ними), свобода информации (общее информационной пространство), возможность двойного гражданства и другие.


- Солидарность Европейского человечества. Сохранение культурного и антропологического типа Европейца. Осознание хрупкой роли доминирующего меньшинства (США+Европа+Большая Россия – около 1 млрд. человек, основные энергетические и интеллектуальные ресурсы, хранилище богатств мировой цивилизации)


- Выход Европейской цивилизации к естественным границам, замыкание в них и опора на внутренние силы. Национальная дифференциация без политического соперничества.


- Северные цивилизации (США, Европа, Россия) – преимущество диалога и обмена творческими импульсами. Иные цивилизации – настороженный интерес, фильтрация.


- Опасность демографического и культурного размывания наций. Задача демографического замыкания, выделения ядра, периферии, границы и внешней среды Европейского человечества, Глобального Севера:  не мировая экономика, а Глобальный Север, дорогие, но достойные и квалифицированные трудовые ресурсы, отказ от соблазна нового рабства южных народов.


- Соблазн локального могущества, беспомощного перед фрагментацией общества, деградацией нации и проникновением подрывных элементов. Требование расширенной (сверхатлантической) солидарности.


- Страховка: неизбежный переход от фазы могущества к фазе ограниченных возможностей и сильных противников. Страховка на случай глобальных изменений (потепление климата, глобальные катастрофы, войны).


- Освоение пространства «вглубь» - заселение пустых территорий, удержание пространства, богатого ресурсами.


- Власть мозгам Севера, а не массе, наращиваемой Югом. Поддержание локального соотношения осведомленных в новейших технологиях и потребляющего большинства, снижение опасности «массификации» - переполнение социума неосведомленными переселенцами с Глобального Юга.


 


Восстать против зла


Проблема России в том, что ей некуда отступать. И так за последние десятилетия она только и делала, что отступала. Первая же остановка на этом гибельном пути – и шквал возмущения на Западе. Они не узнают Россию! И мы тоже не узнаем, воодушевляясь надеждой, что больше уже отступать не будем.


Европе надо это пережить: Россия проявляет свойство суверена. Либо после этого и во всех прочих делах суверенный статус будет упорно подтверждаться, Запад придет к пониманию того, что с Россией спорить не стоит, и она больше не будет уступать, как раньше. И тогда Запад станет лишь одним из политических течений Европы – своеобразной вакциной, которая поддерживает европейский цивилизационный организм в состоянии бодрствования и готовности к испытаниям.


России надо только изжить Запад в самой себе, чтобы помочь Европе сделать то же самое. Все, что вызовет у России необходимость бороться за свое существование, принесет нам временный ущерб, но зато подвигнет к отказу от догматов последних лет, убивавших страну с гарантией. Переоценка ложных ценностей и возвращение к ценностям традиционным – вот тот главный подарок, который мы можем сделать самим себе.


Может показаться, что русские уже смирились с тем, что над ними встала необоримая сила местной и мировой олигархии. Но это не так. Стоит из недр народа выйти по-настоящему выдающемуся человеку, и народ, втоптанный в грязь, восстанет. И на этот раз наверняка не бессмысленным бунтом. Просто русская масса отвернется от нынешних кумиров, а голые короли будут подняты на смех.


Шпенглер пишет, что слабость революций обусловлена слабостью вождей, не способных ни к чему, кроме демагогии. Они не знают пути от партийного к государственному мышлению. «Все действительно великие вожди в истории движутся вправо, из какой бы глубины они ни поднимались: по этому признаку узнают прирожденных господ и властителей». «Можно опираться только на то, что выдерживает сопротивление. По такому подходу проверяется истинный вождь. Тот, что вышел из массы, должен хорошо понимать, что массы, большинство, партии не являются преданными сторонниками. Они хотят только привилегий. Они предают предводителя, как только он потребует жертв. От того, кто думает и чувствует исходя из массы, не останется в истории ничего, кроме репутации демагога. Здесь расходятся пути влево и вправо: демагог всегда живет в массе себе подобных. Рожденный для господства может использовать массу, но он презирает ее. Наиболее ожесточенную борьбу он ведет не с врагом, а с толпой своих слишком преданных друзей. Поэтому армии, а не партии, являются будущей формой власти, армии самоотверженных преданных людей…».


Шпенглер пишет: время радикально. Время не терпит компромиссов. Частный компромисс позитивен, когда вписывается в исторический процесс, становясь уступкой ему. «Центризм», под маску которого постоянно пытается спрятаться олигархия, - декларация ее полной несостоятельности, отсутствия стратегии. «Воля к середине есть старческое стремление к покою любой ценой, к швейцаризации наций, к историческому отречению, посредством которого надеются избежать ударов истории».


Молодая нация – это не власть незрелых юношей. Это власть людей, оснащенных живым умом и воображением, способных мечтать и действовать, пренебрегающих пустой болтовней и исполненных отвращения к бюрократическим процедурам и регалиям.


Юность может иметь старческие ухватки. В стареющей нации дряхлость молодежи еще более отвратительна, чем стариковская. «И сегодня опять появляются все те же вечные юноши, недозревшие, без какого-либо опыта или стремления к нему, но скорые на руку писать и говорить о политике, воодушевленные униформой и значками, с фанатичной верой в какую-нибудь теорию. Существует социальная романтика мечтательного коммунизма, политическая романтика, для которой дело – цифры на выборах и упоение от митингов, и экономическая романтика, которая следует за денежными теориями воспаленных мозгов без какого-либо знания внутренних форм реальной экономики».


Советский социализм сделал Россию индустриальной силами молодежи, но спас ее от гитлеровцев силами дореволюционных поколений. Этот всенародный героизм так и не был оценен по достоинству. Героические поколения, пожив до пенсионного возраста, превратились в попрошаек, а новая малочисленная молодежь лишилась перспектив раскрытия своих талантов. Власть оказалась в руках геронтократов – живых мертвецов. Преемники советской власти еще более усугубили позор поколения победителей, у которого отняли и страну, и славу, и родину. При всей помпезности празднования Победы, в этом празднике сегодня нет души, нет памяти. Молодежи этот праздник говорит только о праздности, о дне разрешенных патриотических эмоций.


Русская молодежь при торжествующем зле – олигархии - лишена жизненных перспектив, как лишены почета и уважения герои, подвижники и святые России. Прежде всего, потому что в либеральной системе образования сломана воля целого поколения. У молодежи сформированы извращенные взгляды на жизнь. С такими взглядами можно быть только несчастным. В условиях резкого сокращения численности молодежи (итог демографической политики коммунистов и либералов) произошла дискредитация представлений о роли труда и профессиональных навыков. Молодой человек теперь трудится ради зарплаты, а зарплату тратит на развлечения. Из его системы ценностей выпадает труд и семья – то, что формирует жизнь. Досуг ставится во главу угла. И не просто досуг, а досуг распущенных и развратных натур. Все меньше в досуге спорта, самообразования, продуктивного общения.


Русские верят в чудеса и знамения. Это органично для подвижных натур. Сидя на месте, мало увидишь чудесного и символичного. Но молодежи внушают, что настоящее чудо – это внезапно разбогатеть. То есть, либо выиграть в азартных играх или рекламных акциях, либо заключить сверхудачный контракт. Успех должен свалиться как снег на голову: получить сразу и все! Сказки о таком успехе усиленно распространяются либеральными СМИ, представляющими, что в успешных странах именно так и строится жизнь: американская мечта достигается, якобы, чудесным образом. Человек этими сказками уводится от реальности и прожигает свою жизнь, чтобы в конце концов оказаться совершенно разбитым нуждой и неудачей.


Русскому, чтобы противостоять злу, надо вернуть понимание труда и семьи как пожизненной задачи. Любой внезапный успех должен быть взят под подозрение. Игровой бизнес – отчаянно постыдное занятие, нажива на низменных страстях, развращение людей. Шоу-бизнес – не лучше. То и другое обслуживают деградацию нации. Либо этот род «предпринимательства» будет уничтожен, либо он уничтожит нацию. Спорт, образование, семья – вот главные ориентиры молодежи, а ориентир нации - молодежь. Так строится молодая нация.


Не богатство, а достаток – этически оправданная цель полноценного гражданина. Кто ставит себе целью разбогатеть, наверняка хочет только избавиться от труда и погрузиться в праздность. Соблазн стать рантье – это донациональный инстинкт. Молодого человека он досрочно обращает в старика, а в русском убивает все русское. Рантье, как и разбойник – «общечеловеки». Национальный организм строится понятием долга, а долг – в труде.  Русский успех – это успех мастера своего дела, а не стяжателя. Наше совокупное мастерство обеспечит материальный успех нации духовно богатых людей. Не успех одних за счет других, а успех национального целого.


Альтернативы мировоззрения принципиально несовместимы: тирания денег или диктатура нации, успех как добыча или успех как результат труда,  богатство или ранг как престиж, демагогия или авторитет как стержень политики. Молодая нация – это нация победителей, героев, подвижников. Все остальное – старческие ужимки вымирающего типа человека, лишенного «расы».


Русским для восстания против зла не нужны бунт и резня. Как писал Шпернглер, «великая страсть не может быть заменена ожесточением». Это будет ирония силы, которая перевернет ублюдочную иерархию и вновь поставит производителя над торговцем, промышленника над бухгалтером, сыщика над уголовником, политика над бюрократом, деятеля над болтуном, творца над эпигоном. Русское восстание будет возвратом к естественному состоянию – реваншем, реставрацией, реакцией.


Русский – природный националист. Иначе откуда бы взялась великая Империя? Откуда бы взялись силы победить мировые нашествия – от Наполеона до Гитлера? Его способен увлечь инстинкт крови – как только этот инстинкт откликнется на идею, уже живущую у него в душе. В душе и в теле русского – идея русского государства, русской Империи. Никакая другая идея не греет русскую душу, не призывает его к героизму.


Если француз –  прирожденный буржуа, немец – рабочий, то русский одновременно воин и пахарь. Русскому претит спекуляция денежными знаками, перепродажа готового товара, которую Генри Форд называл бесстыдной спекуляцией и узаконенным воровством. Русский ждет службы и подвига. Если его труд – не подвиг, то он лучше будет спать на печи. Если его армия – только шагистика и дедовщина, то он лучше «откосит» от такой армии. Русский готов умереть за Отечество, но служить негодяям – ни под каким видом. Не хочет русский служить антирусскому государству! Он и в торговлю ударился оттого, что это государство для него – чужое, а кровное родство сильно замутилось внутренней враждой.


Русские уже прочувствовали на себе расовый садизм объединенного сброда либералов, ведущих себя по отношению к России как враждебные инородцы. Многие из них изобличаются физиономически – настолько избороздил порок эти лица. Иные прямо бравируют своей нерусскостью – намеренно картавят, усиливают акцент, коверкают русский язык, особенно не по-русски оформляют себя в облике и поведении. Но главное – какой-то совершенно особенный бюрократический стиль, высокомерие, подчеркнутая самоуверенность, лукавство, неискренность. Именно такой стиль диктуется любому, даже самому незначительному, чиновнику действующей в России антирусской властью.


Русская натура – героическая. Она идет либо к смерти, либо к победе. И даже танатос Смуты у русских оборачивается жизнелюбием, становящимся в новую государственность. В нынешней Смуте русские могут и должны найти свою государственность, прогнав из власти либералов, как в свое время выгнали из московского Кремля польских оккупантов.


Для отдельного человека сегодня кажется совершенно невероятным собрать вокруг себя хотя бы небольшой пучок тех связей, которые соединяли бы его с русской нацией. Кажется невозможным противостоять наркозу средств информации и бесстыдному давлению власти. Русский человек одинок, поскольку его русскость, по видимости, никому не нужна. Русские не узнают друг друга и не ищут друг друга. В этом все дело.


Как только русские начнут строить свою жизнь свободно, не признавая зависимость от оккупационной власти, они тут же начнут замечать друг друга и помогать друг другу. Русская солидарность будет рассыпать русофобские «проекты» как карточные домики. Как только мы станем нацией, Россия вернется к нам, и русское восстание победит, низвергнув олигархию. Это будет наше государство «все за всех», потому что чужие будут изгнаны. Мы легко победим, когда начнем жить из принципа «все за всех» хотя бы в политическом действии. Потому что либеральная власть живет по обратному принципу: «все против всех и каждый только за себя». Они будут корчиться уже от одного нашего презрения к ним.


Позитивное социальное строительство состоит в восстановлении связей между русскими людьми. Нация у нас есть настолько, насколько мы узнаем вокруг русских и помогаем русским.


Шпенглер предвкушал повторение исторического образца – диктатуры Суллы, который вырезал класс финансистов полностью. Возродиться этому классу в условиях Империи невозможно, поскольку он оказался тесно связан с партийной анархией и бандами, совершавшими политические перетряски и передел собственности. А в Империи ничего подобного уже не было. Мир устаревшей республики пошел под нож. Слава Сулле - он подготовил почву для Империи! Нам нужно сделать то же самое методами, приемлемыми для нашей эпохи. В любом случае они означают ликвидацию всевластии денег и финансовой системы, ликвидацию олигархии и реквизицию всей ее собственности капиталов вплоть до домашней утвари. Только тогда будет возможна русская национальная империя.


Если революция-смута в своем массовом сознании не знает, что хочет, то русская национальная идея прекрасно ориентирована на цель – суверенную Россию с ее изначальной этикой, образующей все стороны современности и конкурентоспособности русских в сравнении с другими народами. Презрение к злу и воля к добру построят русское государство и защитят русскую нацию.


Русским есть что терять и что защищать. Русским есть чему учиться и что отвергнуть. Русские должны вернуть себе историческую перспективу и вспомнить ту науку, в которой почти всегда были лучшими – науку побеждать.


Русская птица-тройка: Вера, Нация, Родина.


 



  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100