статьи
  Статьи :: Русский консерватизм
  
  В поисках консерватизма
28.03.2000


Любой мельчайший признак либерализма в каком-либо консервативном проекте лишает последний перспектив, вымывает из консерватизма динамику, превращая его в бесплодное умствование.

В поисках консерватизма



Консерватизм либеральных путаников


В сентябре 1999 года на старте избирательной кампании один из лидеров НДР Владимир Рыжков вспомнил, что еще год назад объявил о создании консервативной идеологии. Для нас его рассуждения весьма интересны в качестве попытки одного из активистов правительственной партии сменить ее лицо. Результат, как мы увидим ниже, получился весьма плачевный.


Взгляды Рыжкова на консерватизм очень забавны. В духе пустопорожних политологий он размещает политические силы в цепочку: национал-коммунисты, националисты-некоммунисты (национал-патриоты), центристы (НДР и ОВР), либералы. Причем синтез консервативных и либеральных ценностей, как считает Рыжков, происходит именно в НДР и ОВР.


Путаясь в трех соснах, Рыжков говорит, что Примаков, Лужков и Шаймиев – это “левый центр”, “который отказывает в доверии коммунизму, при этом с недоверием относится к западным либеральным ценностям, подчеркивая определенные консервативные ценности, но при этом отчасти ностальгирует по советской экономике”. Те, кто не ностальгирует. вовсе оказываются каким-то образом левее ОВР. При этом консерватизм национал-патриотического толка Рыжков видит в таких разных людях, как Д. Рогозин и С. Бабурин, приписывая им экзальтированную приверженность “православию, монархизму, особому пути России, евразийству” и видение спасения России “в патриархальных основах, которые были 200, 300, а то и 1000 лет назад”.


А вот для родной НДР Рыжков выводит особое место – не прозападная, но консервативная; консервативная, но в европейском смысле… Он говорит о национальной государственности, но с западной экономической моделью, которую, как полагает Рыжков, отстаивают у нас Гайдар и Чубайс (“в этом наши взгляды почти неотделимы”). В то же время, Рыжков говорит о глубокой идейной несовместимости между консерваторами и радикал-либералами и выражает некоторую ревность по поводу заимствования понятия “консерватизм” различными политическими игроками. Кириенко назвал свою “Новую силу” консервативным движением; на съезде “Правого дела” в программных заявлениях появилось слово “консерватизм”; “Яблоко” устами Степашина начало называть себя правоцентристским консервативным движением…


И вот вся эта путаница у Рыжкова (“философский, ценностный взгляд на будущее страны” - по его самооценке) должна закончиться формированием двухпартийной (двухблоковой) системы – одна из партий будет социал-демократической, а другая – правоцентристской-консервативной и построенной на идеологии НДР. Именно она, ни много ни мало, “ввела понятие “консерватизм” в политическую практику”.



Придворный консерватизм


Ввиду неизбежной победы В. В. Путина на президентских выборах появился еще и такой род “консерватизма”, который можно назвать “придворным”. Новым понятием, о значении которого радикал-либералы не имеют ровным счетом никакого представления, они хотели бы поймать нового президента на крючок. Не такая уж глупая затея в условиях полной дискредитации собственных понятий. Путин еще только намеревается разрабатывать свою идеологию, а его уже расклассифицировали и ввели в систему политических координат, где он снова оказывается “наш – буржуинский”.


Одной из наиболее смелых попыток упаковать Путина в свои собственные идеологический представления является статья философа Леонида Полякова, проректора Московской высшей школы социальных и экономических наук, “Либеральный консерватор” (НГ 2.02.2000).


Поляков комментирует текст программной путинской статьи, опубликованной в газетах в конце 1999 года, и предпринимает "глубокие изыски" языком вдоль спины будущего президента, не забывая лизнуть зарубежные авторитеты типа Хантигтона, которые в глазах российского либерала становятся настоящими консерваторами. Даже сам текст статьи Путина оказывается “образцово консервативным” (что-то вроде брежневской “Малой Земли” - хоть премию по литературе давай).


Поляков тоже толкует о том, что “центризм” – это и есть консерватизм. Без центра, мол, нет полюсов. Вместе с тем, логический круг у доктора философских наук здесь налицо – он берет метод анализа, в котором есть палка о двух концах, а потом демонстрирует центр этой “палки”.


Так вот именно этот “палочный центр” и объявляется носителем базовых ценностей, гарантирующих согласие квалифицированного большинства. И тут же придворный “консерватор” пытается втянуть Путина в ельцинизм: “Выясняется, что у консерватизма есть единственный стратегический союзник. И это не доктринерский коммунизм, не истовый национализм, а именно либерализм”.


И ведь видит доктор философии Поляков, что либеральные “права человека” не могут найти в России простого конкретного гражданина, которому эти права сгодились бы хоть на что-то. С точки зрения либерала российская реальность принципиально “бесчеловечна”. Но тут либерал, осознающий свою никчемность, предпринимает феноменальный выверт – он рассчитывает именно на стратегическое партнерство с властью, объявляя, что готов вместе с нею “одомашнивать” дикого уродца, который по ошибке назван человеком. Он выдает себя и своих подельников за этаких мечтателей-гуманистов, не корысти ради копающихся в нашем помойном обществе.


Собственно, речь идет о продолжении ельцинизма. Ведь Ельцин и его прихлебатели именно этим и занимались – оправдывали свои безобразия тем, что старались затащить недочеловеков в кущи либерального изобилия.


Поляков, выполняя социальный заказ либеральной публики (а это, прежде всего, сепаратисты и ворье), подсказывает Путину, что надо продолжить дело Ельцина – суверенизацию кусков страны. Он говорит: “федерация – это данность России”, что “так называемые "русские области" уже необратимо освоили пафос, этос и статус американских "штатов"”. И теперь остается совсем мало – поверить в мираж: “по-американски понять федерализм как источник государственной "силы", а не как полустанок на пути к "развалу" России”.


Вторая подсказка Путину – неизменность Конституции. Мол, залог здоровья общества – неизменность Основного закона. И об этом писали отцы-основатели США. А раз уж тут включился главный авторитет либеральный мозгоблудов, то отечественные консерваторы должны быть отброшены. Поляков именно по этой причине относит на счет Константина Леонтьева, Константина Победоносцева, Льва Тихомирова гнусное обвинение в том, что они очень помогли большевикам.


Напомним, что отцы-основатели США были самыми отъявленными либералами. Более того, бунтовщиками. А в Европе (и в России) консерваторы смотрели на всякого рода конституции и парламенты с нескрываемым омерзением, ясно понимая всю их ложь и вред для национального самосознания.


Напомним также, что такими же бунтовщиками были в Российской Империи и наши либералы, которые устроили путч в феврале 1917 года и развалили за полгода всю структуру власти, законодательство, оборону. Именно они реализовали принцип – “до основанья…”. “А затем…” – продолжили уже большевики.


Получается, что Поляков выступает с посланием Путину от имени тех, кто свою страну ненавидит самой лютой ненавистью и хочет обманом вновь влезть на командные высоты, чтобы откуда руководить расхищением русского национального богатства, уговаривая русский народ быть покорным из соображений гуманизма и цивилизованности.



Консерватизм как утопия


Поумневший (но не сильно) либерал понимает, что все, за что он боролся, оказалось просто брехней, которой в остальном мире нигде нет. Поэтому он начинает искать, где там есть нечто, все-таки напоминающее ему о его былых мечтаниях. При этом он обнаруживает, что его любимое “мировое сообщество” сохранило главную ценность – сильную государственную власть (это он думает, что сильную, в реальности в “цивилизованных странах” она управляется скрытыми олигархиями).


И вот в интервью журналу “Эксперт” (24.05.99) Владимир Рыжков начинает описание своей политической утопии с сильного государства. И тут же обнаруживается, что утопия либерала, пытающегося быть консерватором – это попытка переделать русского мужика на английский манер. Вот как это выглядит: “Государство гладко выбритых, в хорошо поглаженных брюках чиновников, жестких и беспощадных при осуществлении закона и при этом обязательно не коррумпированных, преданных идее служения обществу и государству.” Ну а консерватор – такой правильный, серьезный человек, знающий, где его могут шмонать, а где – его законная свобода, куда никому не позволено лезть. И тут появляется итальянский образ для русского мужика. "Тебя карабинеры будут останавливать в помещении магазина, проверять, что ты купил, к тебе домой приедут, у тебя все опишут” - а ты знай свое место в полицейской стране, где тебя могут как угодно изнасиловать, но только посредством платежки".


От закоренелого либерализма консерватизм Рыжкова отличается только определенной границей. Он, действительно, уже не может ассоциировать себя с теми, кто понимает свободу как дозволенность любого сатанизма и гомосексуализма. Консерватору, каким его представляет Рыжков, положено на все это смотреть неодобрительно. Вот и всё ограничение свободы самовыражения - не стреляю по ночам и налоги плачу, а потому вы ко мне не лезьте – дальше делаю, что хочу.


Поддавшись на входящее в моду слово “консерватизм”, Рыжков все-таки проговаривает некоторые элементы традиционного консерватизма: “Для настоящего консерватора есть что-то святое-семья, история, язык, религия”. Но этот тезис у него не получает развития, и он снова возвращается к своим “баранам” - либеральным ценностям: право собственности, низкие налоги, поощрение предпринимательства.


Чтобы как-то обосновать свою либеральную утопию, Рыжкову нужен катарсис. Новое должно придти из ниоткуда. Чудо состоится, и мы увидим новую Думу, новый СФ, новые партии, новые законы и Конституцию, новую экономическую политику. Это мечта типичного либерала – она имеет чисто институциональные характеристики. Она не в ценностях, а в институтах. Какой уж тут консерватизм…


Единственное, в чем Рыжков действительно ухватывает консервативную концепцию, – это убеждение, что реальные изменения, оздоровляющие страну, возможны только при условии появления харизматического вождя и компактной группы его “опричников” в 200-300 человек, которые каким-то образом (Рыжков не знает, каким) получают карт-бланш для проведения реформ. Но все это уже было – Ельцин во главе “творческой интеллигенции” и с Гайдаром на поводке… Тут ведь важно, что за лидер, что за цели у него и что за дружину он ведет – отбросы компропаганды или национальную элиту.


Таким образом, либеральный консерватизм чудесным образом сочетает в себе русскую мечтательность и западническую рациональность. Мечтательность дает ему лишь вдохновение образами благополучного Запада, рациональность – готовность работать на государства “прав человека” и “экономической свободы”. Об истории, религии и семье он вспоминает только в рамках “общечеловеческих ценностей”.



Придворный консерватизм – 2


Когда Путин еще не просматривался в качестве фаворита предвыборной гонки, глаз либералов упал на Никиту Михалкова. Калька с Рейгана, тесная повязанность с НДР этому способствовали.


И вот в журнале “Профиль” (22 февраля 1999, №7 (129)) появляется статься “А я иду, шагаю по стране”, в которой Михалкова выставляют не просто консерватором, но и главным антиподом возможной фашистской диктатуре. Предлагается принять вот какой лубок вместе с михалковским “Сибирским цирюльником”: “Консерватизм - это семейное чтение вслух, надушенные бороды, обеды в честь сорокалетия литературной деятельности какого-нибудь народника, это усадьба, походы по грибы, чай с клубникой и сливками и объяснение в росистом саду. Консерватизм - это введенная в некоторые рамки свобода слова и печати и несколько формализованное, но уютное православие. Это Александр III, удерживающий на плечах крышу вагона”.


В противовес этой благостной картине выставляется фашизм как прямая противоположность имперскому сознанию (еще и термин Империя утрамбовали в этот пошлый лубок!). Извольте видеть, фашизм явление модернистское, “всему этому уюту противоречащее”. А к тому же рассматривать фашизм как сексуальную неудовлетворенность. Мол, “никакой сексуальной подоплеки у консерватизма нет: тут только целуются в беседках и на сеновалах. А фашизм - это Эрос в обнимку с Танатосом, черная, подпольная стихия”. “Фашизм - это сексуальная перверсия, садизм, экстаз, забвение здравого смысла. Консерватизм - это размеренная семейная жизнь в ее толстовском понимании”.


Комментарии излишни. Налицо тяжкий бред, которым (как и фильмом Михалкова – “наглядным идеологическим пособием”) хотят закружить голову уставшим от либеральных реформ и жаждущих поверить в сказочку о возможном уже назавтра имперском величии России.


Либералы выдумали для себя “фашизм” и “консерватизм”, чтобы было что ругать и что хвалить. Лишь бы не вспомнили про их собственные безобразия, их собственную ненависть к традиционному русскому укладу, к Империи. Не случайно именно в период очередного заигрывания Михалкова с политикой, в возможные союзники ему подпихивали Явлинского – тоже, мол, нашего “консервативного” семени.



Евразийский консерватизм


Среди современных консервативных мыслителей есть две выдающиеся фигуры – Александр Панарин и Александр Дугин, проповедующие евразийский консерватизм.


Неоевразийство – реакция на вторжение “нового мирового порядка”, на варварство либерального реформаторства, на тупой экономикоцентризм сомкнувшихся старой и новой номенклатуры. Главная идея состоит в том, что Россия представляется как “невосток и незапад”. Из нее, правда, делают достаточно странный вывод – необходимость открытости России на Восток.


Ценными в евразийском типе консерватизма представляются два момента 1) видение духовного измерения в развитии России как особой цивилизации; 2) технологическая состоятельность “проекта” будущей России, связывающей чуткое ощущение современности с древним преданием. Последнее отличает евразийский консерватизм от лубочных типов консерватизма (западнического или лапотного).


А. С. Панарин (“К реконструкции “второго мира””. В сб. “Иное”, 1995, т. 2) пишет, что евразийская версия российского консерватизма отличается от славянофильской субкультуры, подкрепленностью антропологии и аксиологии “своеобразной онтологией и космологией, обещающими свою достаточно целостную догматику”.


Мы видим здесь заявку на органическое сочетание идеи и технологии ее воплощения.


Близок к нему и Дугин, заявляющий, что “во главе движения за радикальные перемены должны встать ревнители святой древности - не сторонники гадкого вчера, которое было не многим лучше постылого сегодня, а носители великой памяти о золотом веке, о Святом Царстве, об идеальной Родине, об особом полуматериальном, полудуховном континенте - Континенте Русь” (А. Дугин, Революционный консерватизм: вечная актуальность).


Панарин связывает противодействие вестернизации не только с национальным политическим консерватизмом русской государственной идеи, но и с культурным консерватизмом мировой постмодернистской волны. Соответственно, новая форма консерватизма диктует преодоление консерватизма старого типа, которой пригоден лишь в мире слабых возмущений и коротких периодов нестабильности. Бурление современного мира предопределяет консерватизм, который не тождественен борьбе за формы традиции, но в самом себе несет новизну, зашифрованную в ней.


На это указывает и Дугин, предполагая, что консерваторы должны перехватить реформаторскую инициативу, обеспечив тем самым сохранение иерархий и ценностей Традиции. Тогда революционные проекты поместятся в исторические контексты, а их органические составляющие примут и поощрят.


Негатив неоевразийства состоит в странной германофилии (Дугин) и востокофилии (Панарин). Собственно, именно заимствование у русских евразийцев представлений о том, что Евразия – куда более ощутимая реальность, чем Россия, как с точки зрения геополитики, так и культурологии, - ослабляет русскую доминанту в этом политическом учении (созданный массив текстов и идей позволяет говорить именно об учении).


Неоевразийские концепции уводят слишком далеко от России. Дугина – через мистику Генона к археологическим древностям Греции и Скандинавии, Панарина – через евразийский европеизм – к французским “новым правым” с их сверхлиберальными идеями (см. его книгу “Политическая философия”). Аналогичные идеологические пируэты выписывают и некоторые мыслители андеграундной “философии”. Попытка додумать некоторые свои установки до конца приводят их из стана национал-консерваторов прямо в объятья к либералам и русофобам (наиболее яркие примеры – А. Баркашов и А. Севастьянов).



К динамическому консерватизму


Виталий Аверьянов в статье “О “синтезе” православной идеологии” на сайте “Православие 2000” напоминает о том, что консерватизмы бывают разные. Необходимо различать либеральный консерватизм, который был попыткой сформировать лишь смягченную форму западничества (П. Б. Струве, С. Л. Франк, Б. Н. Чичерин и др.), и динамический консерватизм (П. А. Флоренский, Л. П. Карсавин, Н. С. Трубецкой, П. Н. Савицкий, И. А. Ильин, Г. В. Флоровский, В. В. Зеньковский, Н. С. Арсеньев и др.), рассматривающий Священное Предание в безусловной связи с традициями светской культуры и современным обществом, представляя собой его сокровенное внутреннее измерение.


Действительно, все невразумительные формы консерватизма идут от безверия. Но мы вынуждены напомнить и о другом: в России быть консерватором – это значит быть русским (конечно же, не только по паспорту). Пусть даже с верой не все в порядке, человек русский по духу является консерватором в сущности. И к вере он идет, вне всякого сомнения, понимая роль Православия как главной основы существования русской цивилизации.


Мировоззренческие позиции исторического русского консерватизма достаточно ёмко сформулированы А. Бохановым в замечательном сборнике “Российские консерваторы” (“Русский мир”, 1997, с. 13-14):


1.Незыблемость самодержавного монархического правления как проявления универсального мирового порядка, санкционированного религией.


2.Признание несовершенства природы человека, у которого часто за внешне благопристойной оболочкой скрывается неразумность и греховность, преодолеть которые можно лишь путём нравственного самосовершенствования в лоне церкви.


3.Принятие, как всеобщей данности, социального, умственного и физического неравенства людей.


4. Необходимость наличия сословно-социальных классов и групп, развивающихся под покровительством власти.


5.Безусловное признание незыблемости частной собственности.


6.Необходимость участия аристократии в делах управления государства.


7.Ограниченность сферы человеческого разума и, следовательно, важность традиций, исторических институтов, исконных символов, государственно-церковных и бытовых ритуалов.


Простые и ясные формулы мировоззрения консервативного типа даёт В. Радаев в статье “Об истоках консервативного сдвига в российской идеологии” (сб. “Иное”, 1995). Им выделяются следующие черты идеологии консерватизма:


- надиндивидуальная органическая целостность, в рамках которой индивиды, инкорпорированные в организации и группы, воспроизводят и видоизменяют традиционно сложившийся порядок;


- система корпоративного устройства под объединяющей властью Государства, патриархально-семейный тип корпоративизма в отличие от бюрократической клановости;


- неравенство, освященное правом и традицией, моральный дух долга и ответственности, в соответствии с которым слабые должны подчиняться сильным, а сильные обязаны заботиться о слабых (аристократическое правление, меритократия).


Радаев пишет, что консерватизм есть наиболее явное наследие средневекового аристократического общества, в котором консерватизм пребывал в некоем растворённом "естественном" состоянии.


При всей бесспорности приведенных постулатов, мы всё-таки не находим в них динамической составляющей, которая только и может сделать русский консерватизм реальностью современной политики и избавить его от лубочных подделок и плутания между инокультурными образами. И здесь снова необходимо указать на отсутствие русской этно-национальной компоненты, которая и может внести в консервативную идеологию динамическую составляющую.


К этой проблеме отчасти обращается профессор Руткевич в статье о консерватизме (НГ-сценарии №1, 2000): “…консерватизм нельзя ни прямо заимствовать на Западе, ни возвращаться к тем или иным его вариантам вековой давности. Русскому консерватору приходится на свой собственный лад воссоздавать утраченное, конструировать из опыта как наших предков, так и зарубежных консерваторов, зная при этом, что ни тот ни другой невозможно прямо применить к решению сегодняшних проблем”. Здесь верно отмечается идентификация консерватора с культурным наследием предков и с определенной цивилизацией, связь консерватизма в России с русской культурой и суверенитетом Российского государства и т.д.


Повторяя во всем остальном (как и В. Радаев) основные мысли Карла Мангейма, Руткевич, тем не менее, соскальзывает на привычную тему “прав и свобод”, которые объявляются чуть ли не основным признаком античной и христианской традиции. Дальше больше – речь идёт о ценности рыночной экономики и парламентской демократии, политической свободы, местного самоуправления, частной собственности, федерализма... Либерал останавливает консерватора, с ужасом представляя себя Черномырдиным с “Закатом Европы” Шпенглера, “Тотальной мобилизацией” Юнгера или с “Третьим Рейхом” Меллера ван дер Брука в руках. Это ужас либерала, которому пригрезилось, что его патентованный союзник может стать перебежчиком уже оттого, что обмолвился о “консервативной революции”.


Динамической консерватизм, на наш взгляд, есть достаточно легко определимая позиция – в ней не должно быть ни грана либерализма. Консерватизм есть уже само отрицание любого либерального тезиса. И обратное – любой мельчайший признак либерализма в каком-либо консервативном проекте лишает последний перспектив, вымывает из консерватизма динамику, превращая его в бесплодное умствование.



Завершая обзор поисков современной формы русского консерватизма, мы должны без обиняков сказать, что русский консерватизм в его динамической (нефальшивой ретроградной или либертарной форме) – это русский национализм.



  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100