статьи
  Статьи :: Московская тема
  
  НУТРО НОМЕНКЛАТУРЫ
04.04.2002


Ельцин показывал с ноги ботинки “Скороход” и раз проехался в троллейбусе, Лебедь говорил избирателями; “Мы все – воры”, а Лужков делится своими воспоминаниями и размышлизмами в книжке “Законы Лужкова”.

НУТРО НОМЕНКЛАТУРЫ



Московский мэр с некоторых пор стал кладезем для исследователя “морды лица” российского бюрократа. С тех пор, как почувствовал себя крупнейшим мыслителем современности и стал писать и выступать с лекциями. Из последних трудов самое примечательное произведение - образца 1999 года, когда мэр метил в президенты. Надо было мэру что-то такое измыслить, чтоб народ восхитился, признал за своего. Ельцин показывал с ноги ботинки “Скороход” и раз проехался в троллейбусе, Лебедь говорил избирателями; “Мы все – воры”, а Лужков делится своими воспоминаниями и размышлизмами в книжке “Законы Лужкова”. Для нас такая активность – повод, чтобы общипать с номенклатурного политика все фиговые листочки и показать публике действительную натуру.


Наверное самое важное невольно высказанное признание Лужкова – блатной образ мысли, который будущий московский градоначальник впитал в своем детском дворе. В его память врубились “понятия” воровской среды – до такой степени, что сам того не ведая, Лужков всегда и жил по этим понятием.


Вот в своих воспоминаниях о студенческой работе в одной башкирской “зоне” Лужков передает воровскую “феню”. Неподготовленный читатель с трудом уловит смысл, которым сам Юрий Михайлович просто упивается. Он пишет, что с детства “понимал блатнячок”, но сокрушается, что все это – “отдельные слова, а не умение думать на жаргоне”. Для нас, сирых, блатное сочинение-изложение бесед с тюремным паханом – и есть проявление определенного мировоззрения, “умения думать на жаргоне” и даже желание автора этого сочинения так думать. Всего несколько страничек, а какое богатое знание тюремного жаргона! Причем, пронесенного через многие годы пребывания во власти, в компартии, в особой близости к верхушке воровской демократии последнего десятилетия.


Лужков лишь в конце рассказа пытается ставить себя в оппозицию блатной среде. Но это только в той части, где он говорит о методах теле-войны против его персоны в 1999 году. Все это он объявляет партийно-блатной коалицией против него. А до того в словах пахана (который на Лужкова произвел вовсе не отталкивающее впечатление), он видел альтернативу режиму, где нет истинной свободы. Именно престарелый пахан преподал Лужкову урок свободы. И отлито это в неслучайную в устах Лужкова фразу, запавшую ему в душу: “вор - дело фартовое. Тут не бабки важны, философия”.


Вот где была смущена душа Лужкова, вот где затаилась страсть к не связанному ничем произволу: “воры не идут ни на какой сговор с властями, не участвуют в социальной жизни, не признают государственной и партийной машины. Они держат свое сообщество, отгораживаясь правилами и запретами, жаргоном и ритуалами. Они существуют как бы в параллельном мире, в другой системе координат, со своим кодексом чести и "правильными" понятиями”.


Этот нигилизм врос в сознание предперестроечной номенклатуры: “Бог устроил мир не по вашим законам, а "по понятиям"”. Потому и рухнул закон, а за ним – страна. На развалинах стала новая власть со своей “философией”.


В общем, Лужков прав: “блатная культура, выпестованная в зоне, была затребована именно властью”. Только он заметил это когда телекомментатор, разоблачавший его, “шестерил как типичный сявка”. Мы же увидели то же самое со стороны самого Лужкова и ельцинской шайки, в которую он входил, уже в 1991 году. Именно тогда с участием Лужкова началась “война новых законников за блатную утопию. Мечта устроить власть "по понятиям". Сделать зону образцом общественного устройства”.


Второе открытие, которое без труда сделает проницательный читатель лужковских строк – явная лживость сочинителя. Ведь Лужков даже не замечает, как вываливает на бумагу откровенную чушь: “однажды в конце девяносто второго года в мой кабинет вошла старушка с авоськой в руке”. Кто бывал в указанный период в указанном месте, знает, что никаких старушек там и в помине быть не могло. И не только старушек. К Лужкову не мог бы попасть и депутат, для которого мандат народного избранника открывал множество дверей.


Не зря Лужков назвал свой рассказик “Мистика”. Ему померещилось – что-то такое было, но что – мы уже не узнаем. Какая-то “муза” спустилась с потолка мэрского кабинета и нашептала ему судьбу – строить Храм Христа Спасителя.


Все вранье, все! И утверждение Лужкова, что к 90-м годам бассейн “Москва” представлял собой развалины и свалку, и то, что никто не собирался воссоздавать Храм. Дискуссии на эту тему шли не один год, а в начале 90-х у бассейна постоянно шли молебны и крестные ходы. Сам же Лужков тогда планировал восстанавливать не храм, а бассейн. И только мощное движение верующих его остановило. А решение строить храм возникло в голове мэра лишь в 1995 году. И не так, чтобы “как-то вечером” “напроситься на прием к Патриарху”, будто бы и не ведающему о планах такого строительства. Боже мой, до какой же степени нужно потерять голову, чтобы рассказывать публике, как ты убеждаешь Патриарха строить храм, а Патриарх еще сомневается и расспрашивает о подробностях!


Да, видно была какая-то мистическая “старушка”, чтобы помочь Лужкову в речи на открытии Храма призвать ее в свидетели, заставить вручить невесть откуда взявшуюся старинную Библию Патриарху и ввести публику в “ошеломление, экстаз, восторг”.


Не забудем, что весь этот “пиар” состоялся на излете 1999 года, и был запланирован именно на этап президентской избирательной кампании. Вот там как раз и востребован был этот экстаз. Ни Храму, ни Церкви экстаз не только не нужен, эта душевная разгоряченность театрализованной сценой им претят, а для зараженных горячкой душ – просто вредна.


Следующий фрагмент “философии московской власти” открывается для нас с новой стороны предисловием академика Велихова, который, как говорили в свое время умудрился “использовать атом не в мирных и не в военных, а в личных целях”. На этот раз физик-академик признался, что “путь науки в таких условиях слишком долог и тернист”, “а действовать приходится немедленно”. И таким образом дал карт-бланш Лужкову, который в своей “народной смекалке” никогда не полагался на науку. Ему ближе другие методы. Как отмечает Велихов, “Жванецкий объяснял больше, чем экономические науки”. Вот и Лужков туда же – к своим “Российским законам Паркинсона”.


Позвольте, но при всем этом, Лужков ссылается на Макса Вебера, прочитать которого не всякому гуманитарию дано – не то что выпускнику “керосинки”! Да дело в том, что “научная харизма” все равно оказывается нужной в целях избирательной кампании, и литературный негр вставляет имя немецкого социолога в текст, а Лужков его произносит перед аудиторией, а потом повторяет в книжке.


Вот что точно от Лужкова – это хамская строка подонка Губермана против тютчевской строки, славящей Россию. Лужков сладострастно цитирует Губермана: “Давно пора, ...три точки... мать, умом Россию понимать”. Это родное – от собственного номенклатурного “менталитета”, дворового и блатного воспитания.


Лужков пытается выявить “национальные особенности” – в смысле “свойств среды, социального целого”. Вот когда выявим – тогда, по Лужкову, поймем (умом! – как говорит Лужков, а не верой, как завещал Тютчев) причины неудачности наших “реформ”. И тем же языком – с прибауточками – объясним народу, что к этому безобразию поклонники Паркинсона никакого отношения не имеют.


Интересно, как повернулся ум Лужкова, когда он взял в руки машинописную копию “Законов Паркинсона” – “трижды перечитал текст и запомнил на всю жизнь. Он, можно сказать, изменил мой взгляд, дал угол зрения на ситуации, с которыми сталкивался почти ежедневно”. Вот, оказывается, откуда “научная харизма” в сочетании с народной смекалкой! Тут невольно поймешь, что на образование надо “наплевать и забыть”. Паркинсон – вот гений современности, подобный Копернику и Ньютону. ““Законы Паркинсона” — нечто аналогичное квантовой революции в физике”. Именно Паркинсон, по мысли Лужкова, должен заменить либеральных авторитетов Хайека с Фридманом. Этих можно читать. Но по методу Лужкова исключительно после Паркинсона. А все потому, что Паркинсон ближе к нашей “ментальности”, к нашим пословицам. Слушайте Лужкова, господа ученые, доценты с кандидатами! По пословицам надо жить и пословицами управлять – надо, чтобы “подобные истины стали фактом поголовной грамотности, вошли в школьные учебники”. А если не поймут – то матерком их в три этажа.


Но дальше-то, дальше что! Лужков просто про себя, да про себя (хотя вроде как про кого-то другого): “чем больше капитализма и рынка по рецептам Фридмана и МВФ, тем больше российского феодализма на деле. Строили рыночную экономику, а получили “блефономику”. Делали свободную конкуренцию, а построили систему, где главная прибыль извлекается не за счет успеха на рынке, а за счет распределения “властной ренты”, умения ладить с авторитетами, жить по понятиям и так далее”.


Да, нет – все-таки про себя это он... Потому что Лужков вовсе не критикует безобразия, он их оправдывает “ментальностью”. Так, мол, было у нас всегда. Просто это надо понять, а поняв – начать управлять. В смысле “такого управляемого хаоса”, где все воруют и, как указывает нам Лужков, получают от этого удовольствие. Это про нас – про всех! (Может спутал автор чего – своих с чужими смешал? Его “свои” – точно крадут все, что плохо иль хорошо лежит. А мы-то для таких “своих” как раз совсем чужие!)


Весь свой жизненный опыт, жизненное кредо, опыт участия в ельцинской команде Лужков сконцентрировал в описании такого общества: “Идеальное состояние подобной системы — чтобы был царь, который плохо соображает, которого надо хвалить, опутывать, подсовывать разные кризисы и вообще всеми способами выводить из строя. Чтобы он за все отвечал и не мог сообразить что делает. А под крышей у этого царя-вождя-кумира заниматься своими делами, не по закону, а по понятиям, то есть законам неписаным, которые воплощают единый принцип российского общежития: “Живи и жить давай другим””. Лужков знает, что говорит. И мы знаем. Мы знаем, что они (и он) так живут и так жить хотят.


Вообще лужковские умствования, если говорить серьезно, любого русского человека должно просто оскорблять. Одно дело, когда народ в пословицах высмеивает самого себя, свои пороки (которые вовсе не есть “менталитет”), когда эти пороки (вовсе не распространенные сплошь) смехом и иронией бичуются, другое дело, когда наглый чинуша делает народную мудрость половой тряпкой для своей нечистоплотной “аналитики”. У Лужкова по всему получается, что дело не в разорительных реформах, а в русском “менталитете” - мол, не могли реформы при таком народе пойти нормально, и это надо было видеть наперед. Вот лишь в чем упрек Лужкова гайдаро-чубайсам – надеется на авось, на манну небесную, не видели наперед, что народ – дрянь: ленив, вороват и страну свою не любит.


Все-таки Лужков напоследок в своей “лекции” успел шаркнуть ножкой: мол, не народ плохой, а страна плохо управляется. А что такое “управляется хорошо”? Лужков прямо-то не говорит. Но проговаривается, формулируя закон тунеядца: “отстроить систему, где все бы работало само собой, почти без вмешательства власти”. То есть, чтобы все у нас было и ничего нам за это не было. Но это в перспективе, пока есть опасность ответственности. А до того – закон держиморды и “белокурой бестии”: “в нужный момент волевым усилием поперек всего поворачиваешь тенденцию, изменяешь направленность, и люди, оказавшись в таком волевом поле, начинают действовать”. И бутерброд у Лужкова уже не падает маслом вниз. Причем, как пишет сочинитель, на это способны только некие “центристы”. Гвозди бы делать из этих людей!


И запишите себе в блокнотик, как делает мэр: “Главное заблуждение науки об управлении — будто вообще есть такая наука”. Так сказал Лужков. Хау! Мурло – зеркало нутра.



  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100