статьи
  Статьи :: Продуктивная политология
  
  Продуктивная аналитика: особенности методологии
05.07.2002


В перманентно кризисном обществе аналитическая "простота" может оказаться "хуже воровства".

Продуктивная аналитика: особенности методологии



Среди практикующих специалистов избирательных кампаний часто встречается мнение о том, что технологам не нужны никакие теории - мол, достаточно общей культуры и живости ума, чтобы эффективно работать с заказчиком. Между тем, такой подход означает обособление политтехнологов от собственно экспертно-аналитической среды, которая лишь в целом может дать заказчику полноценный интеллектуально-методологический продукт. Как мастеровой политического процесса, политтехнолог все-таки должен иметь и образование, и интересы в сфере аналитики, тесно соприкасающейся с фундаментальными дисциплинами. Иначе ему нечего делать между избирательными кампаниями, кроме проматывания полученных гонораров с попутной дисквалификацией. Следовательно, специалист из сферы политического маркетинга не может и не должен надолго покидать сферу аналитики, а аналитик - сферу практической политики, где существенна роль заказчика, ярко представлен прикладной аспект любого исследования, но одновременно требуется и общая аналитическая культура.


В политической аналитике существует столкновение мировоззрения исполнителя и заказчика, которая диктует особые формы представления аналитического материала (обзор, записка, рекомендации, проект и пр.). Заказчику приходится доказывать, что мировоззрение исполнителя соответствуют интересам заказчика (реально - его представлениям о собственных интересах). Грань между имитацией и добросовестной работой здесь может размываться.


Думается, что органичное развитие сферы политического маркетинга должно привести к образованию слоя именно политических аналитиков, способных соединять академизм знания и технологию умения. Это соединение и следует назвать продуктивной аналитикой.



Политический анализ - теория или миф?


Прежде всего надо сказать о стойком предубеждении, согласно которому политический процесс любого уровня происходит в силу объективных исторических законов или законов человеческой психики, а потому всегда есть алгоритм правильного поведения в той или иной ситуации. В то же время, достаточно хорошо известно, что гуманитарное знание вместе со своим развитием открывает новые горизонты и новые проблемы. Причем новое знание сопровождается вопросами по поводу его связей со старым знанием, и сфера неизвестного как бы беспрерывно расширяется - во многой мудрости многие печали.


Особенность гуманитарного знания должна учитываться политтехнологами, которые порой увлекаются естественнонаучными аналогиями, не замечая, что естественные науки имеют дело преимущественно с пассивной материей и формируют знание исходя из малого числа аксиом. Поэтому здесь возможна формальная логика или же, в более сложных случаях, логика неизменных законов природы. Если же речь заходит о создании гуманитарной теории, то мы имеем дело с процессом сжатия огромного массива культурных знаний - вплоть до набора непротиворечивых правил, структурирующих представления о действительности. При этом ситуация осложняется "активностью" материи и множественностью путей "сжатия" культурной информации. Результат этого сжатия может давать вполне мифологические представления о социальной действительности, но воспроизводить наукоподобную логику и внутреннюю непротиворечивость.


Современная наука показала, что смысл слова (а слово и есть элементарная единица, с которой оперируют гуманитарии, в отличие от естествоиспытателей, оперирующих с фактами) возникает только в определенном контексте. Попытка Людвига Витгенштейна ("Логико-философский трактат", 1921) доказать, что наука представляет собой сетку элементарных утверждений, связанных между собой логическими операциями, оказалась несостоятельной. Тем не менее, при определенном усечении возможностей выстраивания логических цепочек и с осторожностью, естественнонаучный подход может быть использован, скажем, при взвешивании ресурсной базы тех или иных политических субъектов. В этом случае более ясным становится грань невозможного, которая в гуманитарном знании расплывчата.


Пьер Бурдье предложил уйти от противопоставления двух подходов, первый из которых рассматривает социальные явления через игру сил (фактов), а второй - через игру смыслов (слов и символов): "...нужно преодолеть противоположность физикалистского видения социального мира, понимающего социальные отношения как отношения физических сил, и "кибернетического" или семиологического видения, которое превращает все отношения в символические, коммуникативные, в отношения смыслов. Самые грубые отношения силы в то же время всегда являются символическими, а действия подчинения, повиновения - когнитивными актами, которые в таком своем качестве приводят в действие когнитивные структуры, формы и категории перцепции, принципы видения и деления". (Бурдье П. Дух государства: генезис и структура бюрократического поля. В Альманахе Российско-французского центра социологии и философии Института социологии Российской Академии наук “Поэтика и политика”. М.: Институт экспериментальной социологии, СПб.: “Алетейя”, 1999.)


Для целей аналитики это означает совмещение расчетных методов, пытающихся учесть физические параметры социальных систем и политических структур (финансовую, силовую, экономическую вооруженность и т.д.), и методов смысловых, пытающихся понять, чем живут социальные системы и какими идеями управляются.


В то же время следует видеть особую опасность увлечения разного рода расчетами, которые, как показывает историческая практика, часто упускают из виду определяющие факторы, не подлежащие или не поддающиеся учету (элементарные примеры - крах СССР или победа на выборах "черной лошадки"). По этому поподу стоит привести слова Курта Хюбнера: “Материальный мир природы и идеальный мир человека строго отличаются друг от друга в концептуальном смысле (хотя они и могут вступать во взаимодействие); материальный мир изменяется по законам, касающимся изменений и взаимодействия предметов, а идеальный мир человека распадается на психологический мир (законы природы определяют изменение и отношение психологических предметов) и на социальный мир (управляется историческими правилами). Правила внутри идеального мира в значительной степени определяются целями, часть здесь часто является функцией целого и отношение предшествует объектам отношений. В материальном мире этого нет” (Хюбнер К. Истина мифа, М., “Республика”, 1996, с. 95).


Исторические правила, таким образом, представляют собой нежесткий алгоритм, который не дает однозначных результатов, поскольку зависим от меняющихся целей и в целом мифологических представлений людей о мире, совмещающих целое и часть, вечное и преходящее, удаленное и приближенное и т.п. Таким образом, политический анализ должен исходить из контекстных (неполных) оснований в своих умозаключениях, а контекст зависит от неполностью ясных условий и особенностей ситуации. Отсюда и неполнота любых расчетов, и ограниченность ценности любых выводов всегда неясным до конца контекстом.


С научной точки зрения может быть познано только то, что может быть сконструировано. Поскольку наука расчленяет объект на части и соединяет их вновь. Но аналитическая (комбинаторная) природа человеческого сознания дополняется ее синтетической природой, представляющей мир как целое - как развернутый символ (миф).


Политическая аналитика, как и социальная наука вообще, сводит массу частных явлений к группе правил, что и становится теоретической заготовкой для дальнейшего подхода к другим частным явлением - объяснений и предсказаний. По отношению к последующему анализу теория становится системой связанных аксиом-правил. И вот тут-то скрыта ловушка: по мере накопления новых частностей, старые "аксиомы" становятся просто неверными, а ими по привычке продолжают пользоваться, как если бы мы имели дело с твердо установленными природными закономерностями.


Необходимо понимать, что теория обретает форму в общепринятых на данный момент понятиях и в иерархизированной системе правил. И тогда (по завершении создания системы, метода анализа) она оказывается мифом - идеологизированной картиной действительности, которая ничем не лучше другой картины, созданной по иной идеологической схеме.


Таким образом, нет лучшей схемы поведения в той или иной политической ситуации, а есть лишь лучшая схема в рамках определенного политического мифа (он же - политическая теория). Когда же идеологический выбор отсутствует, вообще нет никакой разницы между лучшим и худшим. И в этом смысле цинизм политических технологов, обслуживающих деидеологизированного заказчика, вполне обоснован - заказчик не в состоянии отделить полезное от вредного для собственной политической судьбы, а исполнитель заказа не находит причин, чтобы побуждать заказчика к идеологическому выбору.



Преодоление аналитического догматизма


Производство политических мифов - одно из умений аналитика. Но если аналитик сам становится рабом мифа, то он профессионально дисквалифицируется. В этом смысле для него, в отличие от заказчика, процесс выстраивания идеологии не должен завершаться. Ведь когда система правил сложилась, ее место - в учебнике. Это уже догмат. От этого аналитик должен бежать в пространство дискурса, либо еще дальше - в пространство новых феноменов, вызывающих споры и недоумения. Тогда он сможет выдавать новую "продукцию", продуктивную аналитику.


Николас Луманн, обсуждая сложности построения понятийного аппарата в теории власти писал, что "необходимо попытаться использовать более общие концепции, находящие применение в иных сферах и могущие послужить основой привнесения в сферу теории власти уже обоснованных проблемных постановок и способов образования понятий, а также сравнения этой сферы с исследованиями в иных, сопредельных предметных областях" (Луман Н. Власть. М.: “Праксис”, 2001, с. 7)


Здесь речь идет фактически о формировании иносказательного контекста, дающего возможность выскользнуть из собственного мифологического пространства, грозящего бесплодным догматизмом.


М.В.Ильин предложил ряд методов концептуализации политического процесса, в которых нетрудно увидеть перевод одних переменных (аналитических правил) в другие - с одной стороны, возможно более разработанные и наглядные, с дугой - выводящие аналитика в иную понятийную плоскость: метафоры пространства, рынка (обмена, торга, спроса и предложения), соревнования (конкуренции), игры (театра, ролей, сюжета), числа.


Отметим пространственное мышление - образная функция человеческого мышления, которая, безусловно приемлет те или иные модели пространства политических предпочтений. В графических построениях с использованием математических методов мы уходим из пространства идеологий в пространство имитации объективных представлений - вводим системы, координат, распределяем в пространстве образы политических субъектов, определяем что есть в этом пространстве "расстояние" и его "физическая интерпретация"... И снова возникает миф, который позабывает исходные аксиомы и побуждает к интуитивному пониманию созданных "строго научно" картинок, возникших порой из сведения вместе самого разнородного материала (как это случается с анкетами, которые обрабатываются расчетными методами).


Здесь мы сталкиваемся с изобретением нового контекста для анализируемого явления - нового метода "сжатия" культурной информации, нового "языка" понятийного поля аналитики. Так прежний миф с его логико-понятийным ядром получает внешнее дискурсивное дополнение, позволяющее обойти неизбежные парадоксы и несуразицы догматического подхода. Ядро "теории" освобождается от понятийной перегрузки и возникает возможность образования нового понятийного ядра, нового мифа, который также должен быть оставлен аналитиком до его догматического "остывания".


Курт Хюбнер предложил три метода описания мифологической действительности (да и действительности вообще), выявляющих онтологические структурные связи: паратаксис, гипотаксис и синтез. Паратаксис, собственно, не выявляет связей между объектами, описывая их изолированно и фрагментарно набрасывая картину мира. Когда нет возможности охватить (или преподать) картину в целом, она дается набором фрагментов, а образное восприятие само достраивает недостающие элементы. Так может "склеивать" общее представление ограниченный набор ярких примеров. Гипотаксис дает описание через построение отношений к стержневому образу или идее - это уже не метод преподнесения учения (целостного мифа через его фрагменты, притчи), а скорее метод прикладной науки, идеологии, политической мифологии: на ключевую определяющую форму "нанизываются" все прочие объекты. Наконец, синтез - скорее достояние фундаментальной науки, где требуется создать понятийно-образную сетку, выявить бытийные формы во взаимоувязке между собой. В гуманитарном знании это значит отыскать гештальт - интегральную сумму объектов, которая значит больше чисто механического их сложения. И тут оказывается, что мы снова впадаем в миф и сталкиваемся с проблемой невыразимости социального бытия, ограничиваясь его интерпретациями - пусть даже и целостного, интегративного характера.



Варианты анализа и позиция аналитика


А.Ф.Лосев ("Абсолютная диалектика - абсолютная мифология") рекомендовал диалектический метод мышления, в котором каждая категория, будучи выделенной как основная, должна вновь стать служебной при выделении другой категории. Если берутся категории объекта и субъекта, то требуется 1) объект рассмотреть как субъект; 2) объект рассмотреть как объект; 3) субъект-объектное тождество рассмотреть как объект и 4) субъект-объектное тождество рассмотреть как субъект.


В рамках политического анализа действительность самым примитивным образом может рассматриваться как объект - аналог низменной природы, тождественной самой себе во все времена. В то же время анализирующий субъект может быть включен в объект, если взгляд на его деятельность бросается со стороны. Возникает субъект-объектный конгломерат, который с признанием множественности субъектов не только рассматривающих объект, но и воздействующих на него, превращается в субъект-объектное тождество. И это тождество, с одной стороны, становится объектом исследования, с другой - субъектом воздействия на исследователя (например, при постановке задачи исследования как социального заказа). Таким образом, возникает сложный порядок субъект-субъектных отношений - отношений с обратной связью и ветвящимися сценариями вероятных событий.


В связи с различными уровнями диалектического воссоединения субъекта и объекта возникает иерархия вариантов анализа общественной действительности.


Первый вариант анализа связан с обычно-объектной формой действительности: аналитик исследует действительность (предполагая ее объективной).


Второй вариант анализа предполагает минимальную рефлексию: объект анализа может оказывать воздействие на исследователя (определенные факторы влияют на формирование характеристик политических субъектов и от этого меняется их поведение).


Третий вариант связан с аналитикой для конкретного заказчика (не обязательно явно оформившего заказ), ведущего свою политическую игру и включает в себя сложные отношения исполнитель-заказчик.


Переходя к более сложным вариантам анализа, исследователь объективирует свое отношение к действительности и рассматривает деятельность политического субъекта. Тогда три указанных варианта анализа соответствуют трем уровням глубины исследования политического поведения. Третий вариант уже ближе к искусству, поскольку предполагает видение значимых обратных связей и отбрасывание несущественных коммуникаций (хотя бы на интуитивном уровне прощупывая грань "объективно невозможного").


Во всех случаях существует соблазн объявить выводы исследования абсолютно объективными. В результате исследование может свестись к отвлеченному умствованию (обычно в отсутствие заказчика или при игнорировании его субъектности) или стать избыточно усложненным, запутанным в сети субъект-субъектных отношений (включение в анализ несущественных социальных связей, ведущий к релятивизму - неспособности сделать значимые выводы).


Анализ социальной действительности предполагает разные подходы, отличные ролью, которую исследователь принимает на себя. Это может быть роль изолированного философа, оставшегося наедине с социальными процессами и в то же время отстраненного от них и старающегося добыть объективное знание. Это может быть роль включенного наблюдателя, который не исключает и своей "корысти" при подготовке аналитического продукта - то есть, знает о том, что его слово может отозваться определенными изменениями в обществе, которые он может тормозить или ускорять (также как и общество мотивирует его собственных политический выбор и, соответственно, исследовательскую парадигму). Наконец, это может быть исследователь, которому нет дела до анализа действительных процессов, зато очень любопытно рассматривать динамику идей, существующих в его профессиональной группе, и вести в рамках этой группы полемику.


В первом случае преимущество избранной аналитиком позиции позволяет ему углубиться в свой собственный аналитический опыт. Вместе с тем, попытки наладить коммуникацию с другими исследователями подобного типа порождает лишь диалог “глухих”, каждый из которых выходит на рынок аналитики со своим “учением”. Проблема понимания становится неразрешимой, поскольку оппонент мысленно опускается в плоскость событий и рассматривается наряду с другими объектами анализа – в качестве продукта среды, обусловленного социальным процессом.


Во втором случае профессиональная коммуникация ограничивается рамками группы с близкими позициями, а социальный процесс изучается только в рамках текущей конъюнктуры или case study. Горизонт событий и горизонт профессионального дискурса оказывается сильно ограниченным.


В третьем случае формируется особый научный дискурс, имеющий мало общего с анализом действительности. (Этим страдает современная университетская наука и популярная публицистика.) Реальность оказывается бесхозной и заброшенной, заказчик политических проектов – существом посторонним и ненужным.


Первый случай – работа “в скиту” (гениальность и помешательство, идеологии, ценностных учения и догматизм - рядом), второй – работа “в миру” (создание технологий и проектов, участие в мелочах, конкретных событиях и ситуациях), третий представляет собой, с одной стороны, наиболее эффективный механизм профессиональной коммуникации, с другой – в случае его абсолютизации – профанацию науки, создание квазирелигиозной секты.


Последний вариант позиционирования аналитика порождает в среде раоосийских аналитиков ряд проблем (А.Богатуров. Десять лет парадигмы освоения, "Pro at Contra", зима 2000, с. 200):


- уход в поверхностную популяризацию западных работ и оттеснение на второй план исследования реальности, даже если она не соответствует теоретическим постулатам и схемам;


- пренебрежение работой с первичным фактическим материалом, особенно если тот не позволяет делать "рентабельные" выводы, сочетающиеся с новообретенными канонами западной теории;


- отказ от разработки конкретных тем в пользу конструирования "теорий о теориях" (необиблиографический подход) на основе поверхностной работы с безграничными пластами зарубежной литературы;


- возникновение синдрома "полной осведомленности при полном непонимании" ("все знает и ничего не понимает"), для которого характерно владение литературным знанием и неумение применить его к практическому анализу.


Продуктивная аналитика возможна только в случае задействования всех трех вариантов аналитической ситуации с имеющимися в них особенностями коммуникации – от включенного наблюдателя, через позицию соучастника разного рода профессиональных форумов до научного отшельничества, отгороженного от суеты повседневных задач.



Таким образом, продуктивная аналитика предполагает мобильность как в организационных формах и коммуникации, так и в методиках содержательного характера, где простые модели анализа (скажем, связанного с мобильностью политического капитала) должны сочетаться определенного рода "поэтикой", варьирующей контекстные основания анализа. Последнее необходимо вследствие того, что даже очень простые аналитические модели могут давать "неаналитические" результаты, сложные модели - лишь обслуживать постановку задачи, но не ее решение. В перманентно кризисном обществе аналитическая "простота" может оказаться "хуже воровства".


Политический маркетинг №7, 2002



  Комментарии читателей



Домойinfo@savelev.ruНаверхО проекте









©2006 Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов разрешено со ссылкой на сайт.
Русины Молдавии Клачков Журнал Журнал Rambler's Top100 Rambler's Top100