Бердяев в свое время бросил обвинение большевикам: “Когда нация с нацией ведет войну, вы делаетесь кроткими вегетарианцами, вы боитесь крови, вы призываете к братству. Но когда удается вам превратить борьбу наций в борьбу классов, вы становитесь кровожадными, вы отрицаете не только братство, но и элементарное уважение человека к человеку. В исторических войнах народов никогда не бывает такого отрицания человека, как в революционных войнах классов и партий”.
Впоследствии открытый официозный пацифизм компартии подорвал веру нации в возможность справедливых войн, а тайная классовая война за мировое господство стала причиной жестокого противодействия и поводом к обвинениям, нашедшим сочувствие и среди большинства граждан советской страны.
Ограниченность марксистской теории состояла в зауженности мировоззренческих и методологических ориентиров, преувеличении роли социально-классовых антагонизмов на базе частной собственности, однолинейности формационного подхода к истории с позиций экономического и политического детерминизма, абсолютизации роли революционного насилия в истории, ошибочности большевистской концепции мировой революции и революционной войны, нетерпимости к западным и иным немарксистским теоретическим взглядам на проблемы войны.
Переориентация социально-философского учения о войне с классово-революционных, партийно-идеологических принципов на общечеловеческие, цивилизационно-культурные и геополитические ценности и реалии в значительной степени разбалансировали отечественную военную доктрину, которая потеряла целостность, прежде всего, в общественном сознании. Исследование сущности войны в современных условиях было подменено рассмотрением задач предотвращения войны, гуманистического содержания воинской деятельности, соотношения политических и военных средств и способов обеспечения мира, миротворческой роли вооруженных сил, положения и роли человека в современной войне.
Гуманистические ценности вводятся в теорию войны утверждением, что человечество подошло к тому, что война уже не может быть разумным средством достижения политических и иных целей; что война утратила свою прежнюю функцию становления государств как исторических тел, функцию показателя напряженности динамизма истории, патриотизма и мужества участвующих в ней людей; что военно-технические средства также исчерпали свою прежнюю функцию - разрушения, уничтожения, поражения противника и сегодня могут и должны выступать лишь в роли сдерживания, миротворчества, политического обуздания агрессоров. Речь идет даже о “культе ненасильственных форм жизнедеятельности”.
Война, как мы видим, вообще выводится из сферы разумного выбора государственной политики и рассматривается как острая стадия спонтанного конфликта, ключевым признаком которого считается массовое применение средств вооруженного насилия. Но из такой схемы определения состояния войны выпадают информационные войны, т.н. “холодная война”, составившее содержание целой эпохи, “война цивилизаций” как одна из доктрин межгосударственных конфликтов современного мира. Главное, как нам представляется, выпадают ключевые понятия – суверенитет и нация (национальная безопасность).
Бердяев пишет, что “демократическое требование, чтобы цели войны и смысл войны были понятны всем участникам войны, чтобы война была проведена через всеобщее избирательное право, чтобы каждый солдат свободно и разумно решал, хочет ли он воевать и имеет ли смысл война, есть революционно-рационалистическая нелепость, чудовищное непонимание природы войны и природы войска”. “Ваш пацифизм есть отрицание зла, нежелание знать зло, желание устроиться со злом так, как будто бы зла нет. И потому, никогда вы не достигнете ни всемирного братства, ни вечного мира. Пацифизм ваш окончательно истребляет рыцарские начала, рыцарски-воинствующую борьбу со злом”. “Война говорит о самобытной исторической действительности, она дает мужественное чувство истории. Пацифизм есть отрицание самостоятельности исторической действительности и исторических задач. Пацифизм подчиняет историю отвлеченному морализму или отвлеченному социологизму. Он срывает историю до её духовно-реального конца”.
Отрицание войны есть также и отрицание государственной символики, в которой прежние победоносные войны или катастрофические поражения осеняют текущую политику мистическим благословением. То есть, призыв к забвению войн является антигосударственным по своему смыслу.
Важным для государственности является нравственное оправдание справедливой (то есть, соответствующей духу нации) войны, которое не может не решать проблемы жизни и смерти. И об этом также пишет Бердяев: “…физическое убийство во время войны не направлено на отрицание и истребление человеческого лица. Война не предполагает ненависти к человеческому лицу. На войне не происходит духовного акта убийства человека. Воины — не убийцы. И на лицах воинов не лежит печати убийц. На наших мирных лицах можно чаще увидеть эту печать. Война может сопровождаться убийствами как актами духовной ненависти, направленной на человеческое лицо, и фактически сопровождается такими убийствами, но это не присуще войне и её онтологической природе. Зло нужно искать не в войне, а до войны, в самых мирных по внешнему обличию временах. В эти мирные времена совершаются духовные убийства, накопляются злоба и ненависть. В войне же жертвенно искупается содеянное зло. В войне берет на себя человек последствия своего пути, несет ответственность, принимает всё, вплоть до смерти”.
Именно в войне раскрывается предел ответственности личности, которая в обычной мирной ситуации может вообще стремиться к минимизации своих контактов с государством или к забвению нации в себе самой. Но в условиях войны раскрывается самые глубинные свойства личности, приготовившейся к смерти, а потому отыскивающей в глубине души государство и нацию, и самый потаенный выбор между добром и злом.
Бердяев пишет: “И в духовной природе войны есть своё добро. Не случайно великие добродетели человеческого характера выковывались в войнах. С войнами связана выработка мужества, храбрости, самопожертвования, героизма, рыцарства. Рыцарства и рыцарского закала характера не было бы в мире, если бы не было войн. С войнами связано героическое в истории”.
Достоевский, с неприязнью относившийся к рыцарству, оценивал духовный аспект войны почти точно таким же образом, говоря, что “без крови и войны загниет человечество”. Для Достоевского война есть противопоставление отвратительным явлениям “загнившего” общества: “Теперешний мир всегда и везде хуже войны, до того хуже, что даже безнравственно становиться под конец его поддерживать, нечего ценить, совсем нечего сохранять, совестно и пошло сохранять”. “Не всегда надо проповедовать один только мир, и не в мире одном, во что бы то ни стало, спасение, а иногда и в войне оно есть”. “Поверьте, что в некоторых случаях, если не во всех почти (кроме разве войн междоусобных), - война есть процесс, которым именно, с наименьшей тратой сил, достигается международное спокойствие и вырабатываются, хоть приблизительно, сколько-нибудь нормальные отношения между нациями. Разумеется, это грустно, но что же делать, если это так. Уж лучше раз извлечь меч, чем страдать без срока. И чем лучше теперешний мир между цивилизованными нациями – войны? Напротив, скорее мир, долгий мир зверит и ожесточает человека, а не война. Долгий мир всегда родит жестокость, трусость и грубый, ожирелый эгоизм, а главное – умственный застой. …буржуазный долгий мир, все-таки, в конце концов, всегда почти зарождает сам потребность войны, выносит ее сам из себя как жалкое следствие, но уже не из-за великой и справедливой цели, достойной великой нации, а из-за каких-нибудь жалких биржевых интересов, из-за новых рынков, нужных эксплуататорам, из-за приобретения новых рабов, необходимых обладателям золотых мешков, - словом, из-за причин, не оправдываемых даже потребностью самосохранения, а, напротив, именно свидетельствующих о капризном, болезненном состоянии национального организма”. В войне воссоздаются внутренние причины национального единства и оправдания государственной иерархии: “Война есть повод массе уважать себя, призыв массы к величайшим общим делам и к участию в них… Правом умереть за выгоды отечества, всех, самые низшие возвышаются до самых высших и становятся им равными как человеки”.
Л.А.Тихомиров продолжил мысли Достоевского (“Парадоксолист”), выступавшего против “дотолстовской толстовщины”, указывая на опасные тенденции общественного сознания в период русско-японской войны, аналогичные тем, которые были за четверть века до того в период русско-турецкой войны: “Размягченное состояние умов, дряблость чувства, отвращение от всякого напряжения энергии вообще, какое-то "обабленное" настроение, создали почву для принципиального отрицания всякого действия "силой", и, в частности, отрицание войны, в резкой дисгармонии с запросом истории на мужскую доблесть. Хуже всего то, что эта рыхлая псевдогуманность, отрицание силы и активности, стали уже достоянием многочисленных слоев среднеобразованной толпы. Пока антисоциальная идея остается личным парадоксом взбалмошного, или даже гениального, ума, - беда не велика, и из парадокса может даже сверкнуть какая-нибудь искорка действительной истины. Но когда антисоциальная идея становится верованием толпы, - она делается опасной. Толпа не знает многогранности истины. Если среднее общество упрется лбом в какую-нибудь фальшь, то уж потом разве какие-либо страшные бедствия способны снова вразумить его. Это внутреннее опустошение ума и чувства опаснее всяких внешних вражеских нашествий”. “Вера в то, будто бы война есть "зло" и "варварство", распространилась в среднем образованном обществе до того, что доросла до несокрушимой пошлости. Со всегдашней нетерпимостью опошленного верования, это отрицание войны стало уже воинствующим и готово забрасывать камнями всякий проблеск сознания всей важности "войны"...”.
Сущность войны состоит не в убийстве и не в торжестве зла. Даже напротив, война вскрывает спрятанное зло и предоставляет человеку ясный выбор между добром и злом. Вялость и дряблость содействуют злу – это ясно показывает война: “в войне - самой даже вредной и безнравственной - есть всегда один такой элемент, который сам по себе хорош и которого нет во вредном и безнравственном мире. Это именно элемент силы, активности, способности к борьбе. Между тем вся жизнь человека есть борьба. Способность к ней, это - самое необходимое условие жизни. Конечно, силу и активность можно направить не только на добро, но и на зло. Но если у какого-либо существа нет самой способности к борьбе, нет силы - то это существо ровно никуда не годится, ни на добро, ни на зло. Это нечто мертвенное. А для человека нет ничего противнее смерти, отсутствия жизни. Зло - безнравственно; но пока человек имеет силу, жизнь, то как бы вредно она ни была направлена, все-таки имеется возможность и надежда пересоздать злое направление и направить данную силу на добро. Если же у человека нет самой жизненной силы, то это уже почти не человеческое существо. Никаких надежд на него возлагать нельзя. Если же он, своей мертвенностью, заражает, сверх того, и окружающих, то не может быть на свете ничего более вредного и противного. В дурном мире - именно это и происходит, а в самой плохой войне никак не может быть. Когда идет война, мы видим пред собой все-таки живых людей, и, если это даже разбойники, то, по крайней мере, не трупы. Из двух зол - все же лучше первое”.
В войне решается судьба исторической нации – будет ли ее “проект” представлен в мире или она сойдет с исторической сцены, не сумев себя защитить. Именно великие нации, имеющие свою идею для человечества, и являются причиной войн, говорит Тихомиров, – они не уступают силе, подкрепляющей иные идеи. Великая нация решается на войну во имя своей правды, своего цивилизационного типа. Если же чувство правды перестанет жить, то великая нация умерла для человечества. “Война, таким образом, имеет смысл очень глубокий, который делает обязательным уважение не к убийству, не к истреблению, но к исторической роли силы”. “Этой исторической роли силы не должен забывать ни один народ, который имеет историческую роль, миссию, как говорится. Мелкие, внеисторические, народы могут жить, забывая значение войны: все равно не они будут устраивать человечество, а их самих кто-нибудь будет устраивать. Но всякая нация, которой дано всемирное содержание, должна быть сильна, крепка и не должна ни на минуту забывать, что заключающаяся в ней идея правды постоянно требует существования защищающей ее силы”.
Отец Валентин Свенцицкий – один из ярких церковных публицистов 10-20-х годов ХХ века, принявший сан священника в сентябре 1917, писал: “Христианство принципиально войны не отрицает. Не всякая война является злом с христианской точки зрения. Может быть такая война, благословить которую не только есть “компромисс”, а прямой долг Христианской Церкви”.
Понимание духовного смысла войны позволяет понять также и смысл власти:
“Власть – это организованная сила, покоящаяся на определенных нормах, на законе, который является минимумом нравственности. Эта организованная сила – необходимое условие бытия народа, еще не организованного в духе и истине Церковью. Поэтому – она от Бога.
Но власть государства невозможна без вооруженной защиты. Поэтому апостолы, благословляя власть, как святую силу в историческом процессе, - тем самым благословляли и военную силу, которая служит ее основой.
Если бы не было организованной законом власти, человеческое общество превратилось бы в дикую анархию, и если бы не было “войска”, люди вооружились бы как разбойничьи шайки. Это было бы гибелью для мира, а значит, и для Церковного дела.
Вот почему, по апостолу, представители власти не напрасно носят меч. Временное злоупотребление этим мечом не меняет положительного значения власти в историческом процессе. В принципе власть остается “от Бога”, потому что в общем она является как бы преддверием к тому внутреннему единству, которое дается Церковью. Если государство не может создать из людей живого организма, ибо живой организм требует не механического соединения людей, а внутреннего, духовного, мистического их соединения, что и осуществляется в Церкви, если государство не может выполнить этой высшей задачи, то все же оно может объединить людей для совместной культурной жизни и обеспечить дельнейшее развитие общества.
Признав всякую власть от Бога, апостолы тем самым признали от Бога и вооруженную силу, являющуюся основой государственного бытия. Признали, потенциально, войну, как неизбежный исторический факт.
…Иного способа защитить свое бытие, как только силой оружия, у государства нет”.
Вопреки бюргерской безопасности, “спасающей животишки” и подсказывающей: “не убий, да неубитым будешь”, христианская нравственность ищет смысл в действии – даже в таком страшном, как убийство: “Совершенно ясно, что под убийством, запрещенным Богом, разумеется такое убийство, которое было выражением злой воли человека, - его “нелюбви” к ближнему. Христос, расширив понятие “ближнего”, включив в него и “врагов”, естественно, расширил и понятие заповеди “не убий. Но, однако, расширил все же на основе принципа любви. Убийство и с христианской точки зрения осталось грехом исключительно как нарушение всеобъемлющей заповеди о любви к ближним.
В убийстве всегда полагается цель: “уничтожение человеческой личности”. На войне целью является победа, а уничтожение жизни далеко не всегда обязательное средство для достижения этой цели. …Если “убийство” грех, потому что нарушает заповедь о любви, то тем более только та война грех, которая нарушает этот высший принцип любви. Другими словами: не всякая война грех, а лишь та война, которая преследует злую цель, ибо моральное значение войны определяется тем, во имя чего стремятся к победе”.
Убийство может быть и во спасение жертвы от преступника. В этом случае убийство не есть проявление “злой воли”. И даже более того, не защитивший ближнего и остановившийся перед преступником, приняв его за “ближнего”, сам становится соучастником преступления. Имея такую возможность и не убив преступника ради спасения жизни невинных, человек сам совершает преступление. Таким образом, отказ от защиты Отечества под предлогом отказа от греха убийства, является преступлением не только перед государством и нацией, но и перед Церковью.
Наивному представлению о том, что войну можно изжить точно так же, как разного рода гуманисты рассчитывают изжить зло на земле и обеспечить людям гарантированную безопасность, Достоевский противопоставляет христианскую эсхатологию: “До Христа и не перестанет война, это предсказано”. Точно ту не неизбывность войны видит и Бердяев, для которого война связана с обострением эсхатологических чувств и потому именно в войне проясняется религиозное оправдание истории, ее трагизма: “Христианские апокалиптические пророчества не говорят нам о том, что под конец не будет войн, будет мир и благоденствие. Наоборот, пророчества эти говорят о том, что под конец будут страшные войны. Апокалиптическое чувство истории противоречит вечному миру”.
Война до предела обостряет проблематику, связанную с духовно-нравственными ресурсами нации. В мирное время они также сохраняют свою актуальность уже в сфере отношения к задачам обеспечения национальной безопасности, где также отражаются “великие добродетели”, героическое – все, что в конечном итоге обуславливает либо будущую военную победу нации, либо ее защищенное положение и суверенитет ее государства.
Современный белорусский исследователь проблем национальной безопасности В.И.Бовш пишет: “Национальная безопасность соотносится и тесно взаимодействует с национальным сознанием как исторически сложившейся, устойчивой специфической формой общественного сознания, функционирующей в жизнедеятельности определенной национальной общности людей. Содержанием национального сознания служит отражение реальных условий ее существования, в том числе практики общения с другими народами и степени использования их социального, политического, интеллектуального и нравственного опыта, а также цивилизованных норм международных отношений и возможных отклонений от этих норм. Вполне понятно, что идея обеспечения национальной безопасности, чтобы материализоваться, то есть приобрести вид системы конкретных практических мер, должна пройти через национальное сознание. Она должна быть осознана как практическая необходимость, как императив национальной жизни”.
Как и во время войны, нация сплачивается, когда серьезным испытаниям подвергается как раз ее национальная безопасность. Причем речь идет не только и не столько о военных механизма сплочения. Информационная, духовная агрессия также должна быть прочувствована нацией и вызвать адекватную гражданскую реакцию, соответствующие оценки тех или иных информационных проектов или религиозных инициатив.
Духовным содержанием национальной безопасности становится постоянная готовность к мобилизации – патриотизм, позволяющий нации быть начеку и замечать все опасные изменения окружающего мира и собственного состояния. Для патриотизма нелепо стремиться к войне. Как писал М.Н.Катков, “истинный и разумный патриотизм состоит в том, чтобы ограждать Отечество от опасности и тем всего вернее предотвращать ее”; “...мы не имеем никакого основания уступать другим народам привилегию на предусмотрительность, благоразумие и просвещенный патриотизм, который держит в резерве крайние жертвы, а не выдвигает их вперед, и старается действовать так, чтобы на них не рассчитывать”.
Условием поддержания национальной безопасности является консерватизм национального духа, который до определенной степени сдерживает реформаторские порывы правительства и сам не проявляет стремления к реформам. Именно такое состояние характерно для русской традиции: “Мы знаем из нашей истории, что общественные силы были всегда у нас силами хранения и упора и что, напротив, сила движения исходила от государственной власти. В общем ходе нашей истории государство было постоянно силой разлагающей, движущей, перестанавливающей обычай, народ и общественные силы действовали всегда оборонительно и упирались, чтобы жизнь не потеряла своих основ, без которых не имеет смысла никакое движение”.
Когда в обществе недостаточно консерватизма, роль удерживающего обязано брать на себя государство – прежде всего, чтобы общественная свобода не превратилась в анархию, а служило бы только скреплению национального единства. “Государство вооружено, но не против свободы, которая только в ограде его и возможна: оно вооружено против других государств как вне, так и внутри него. Власть по природе своей не может терпеть государств в государстве, и ее прямое назначение — пресекать и возбранять все, что имеет такой характер. Собирая и сосредоточивая власть, государство тем самым создает свободное общество. Власть над властями, Верховная власть над всякой властью - вот начало свободы. Что прямо или косвенно нарушает свободу, то противно и государственному началу, что может принять характер насилия то должно быть на зоркой примете и правительство обязано предотвращать или пресекать всякое вынуждение не на законном праве основанное. При сбивчивости понятий и неспособности правительств возникают роковые и гибельные ошибки смешивается свобода с тем, что противно ей — с вынужденным и насилием и правительство, думая угодить свободе организует и узаконивает то что ее подавляет а с тем вместе вносит смуту в государство”.
Для современных российских условий консервативная роль государства представляется ключевой в деле обеспечения духовно-нравственных основ национальной безопасности. Прежде всего это касается системы средств массовой информации, систематически разлагающих национальное единство и унижающих национальное достоинство России. По этому поводу М.Н.Катков писал: “Охраняя общественные пути от физического насилия не обязано ли то же правительство охранять общество и от насилий нравственных. Систематический обман не есть ли нравственное насилие? Может ли быть терпимо тенденциозное обращение к дурным страстям к невежеству к людской глупости все, что клонится к тому чтобы сбить с толку темные массы и овладеть незрелыми умами? Книга по содержанию и характеру своему назначаемая для круга людей, способных критически отнестись к ней, имеет иное значение, чем листок газеты который обращается ко всем без различия всюду вторгается и всеми читается. Может ли правительство оставлять уличное слово без контроля и отдавать малых слабых и темных людей во власть всякому речистому шарлатану?”
Речь идет о выборе между национальной и антинациональной политикой, который для всех государственных режимов России ХХ века составлял проблему. Оттого Россия то и дело оказывалась на грани между жизнью и смертью, и до сих пор невозможно с уверенностью говорить о ее будущем. Ввиду таких обстоятельств обеспечение национальной безопасности требует закрыть главную проблему – о допущении в России враждебных ей институтов, существующих под прикрытием догматических доктрин о свободе. Внутренний враг в России слишком силен, чтобы не обращать на него внимания и соглашаться на его паразитизм. С этим внутренним врагом Россия несовместима. Поскольку он не желает быть русским и не любит русскую Россию, стремясь сделать из нее некую “новую Россию”, во всем различную с прежними традициями.
Россия в своих отношениях с Западом сталкивается с миром, где политика автономна, а тот, кто занимается политикой “должен знать, что война или угроза войны служит нормальным политическим средством и что отвергать этот специфический факт автономности – значит под прикрытием благонамеренности и идеализма делать политические отношения еще более разрушительной для общества силой”. На войне “правила приложимы лишь в той мере, в какой они не препятствуют победе, и если одна из сторон терпит ущерб, она без малейшего зазрения совести отрекается от таких правил войны. Они фактически имеют силу до тех пор, пока нет войны. Поэтому единственное правило войны – побеждать”.
Но если в войне нет морали, то неизбежен был бы религиозный запрет на всякую войну. Таким образом, война отделяется от морали лишь в секуляризированном обществе. Там же, где духовная традиция хотя бы в какой-то мере сохранена, нации не все равно как побеждать. Побеждать формально, уничтожая душу нации фактически – нелепо. Такая победа смертельна для победителя. От побежденного в этом случае несложно подцепить духовную заразу – как это произошло с Западом после победы над гитлеровской Германией.
Впрочем, и Запад стремится к тому, чтобы в войне была мораль – точнее, какой-нибудь ее суррогат. “Несокрушимая справедливость”, “Шок и трепет” американской интервенции в Ираке основаны на тотальной пропаганде миссии по спасению мира от диктаторов, овладевающих оружием массового уничтожения, и оправдании своих действий повсеместным утверждением свободы личности. Спасения от одержимых такой псевдо-моралью – вовсе не в аморализме войны, которую пытались вести арабские экстремисты-шахиды. Такой ответ оказался безрезультатным. Дух победы – в нравственных установках нации.
Русское историческое наследие дает русской нации уникальный нравственный капитал, который в войне легко реализуется тем, что защита Отечества является одновременно и защитой ядра цивилизации, продуцирующего и хранящего нравственные нормы. Для оккупации России не может быть никаких оправданий, измена России бесспорно сопровождается нравственным падением, агрессия против России – бесспорно аморальна.
